И старуха потянулась стольничью руку поцѣловать.
-- А, старушка Божья, жива еще. Которую кубышку копишь?
-- Гдѣ, государь, копить! Дочь, спасибо, у меня кормилица выросла, меня не гонитъ. Только такихъ, каковъ ты, милостивцевъ много ли? со вздохомъ проговорила старуха и опять ручку поцѣловать потянулась.
-- Ты, мамонька, ужинъ сбирала бы, наплакаться еще успѣешь, строго проговорила дочка.
-- И то бѣгу, кормилица,-- и старуха скорешенько покатилась къ дверямъ.
Какъ мать за дверь, строгость у дочки мигомъ пропала, и у нея опять съ Полтевымъ шутливый разговоръ пошелъ. Оба шутили, и оба своей рѣчи такой оттѣнокъ давали, будто наоборотъ понимать ее надо, и оба другъ-дружки словамъ вѣрили не вѣрили, и обоимъ весело имъ становилось.
-- Ты что жь, эстолько годовъ не бывалъ, глаза на часовъ показалъ, и опять тебя сто лѣтъ жди? спрашивала вдовка.
-- Пожди: какъ до правнуковъ доживу, вовсе къ тебѣ на дворъ жить перейду, отшучивался Полтевъ.
-- А самъ ли про меня вспомнилъ, аль жена силомъ ко мнѣ погнала?
-- Самому гдѣ бы, люди надоумили.