Меркулиха, какъ нюхнула только: два стольника наѣхали, оба московскіе и страсть богатые, а одинъ еще князь на придачу, засуетилась и захлопоталась на-смерть. Раскутилась старая не на шутку: двѣ восковыя свѣчи, что дѣлались двѣ дюжины на фунтъ, въ деревянные росписные шенданы стоячіе вставила и внесла въ бѣлую избу. Свѣчи и шенданы она подтибрила у проѣзжаго купчика пьяненькаго и пуще ока про дорогихъ гостей берегла. "Князь да стольникъ, оба московскіе", шептала она, взадъ и впередъ бѣгая, и не въ домекъ ей поглядѣть гости-те не знакомые ли будутъ? Не лицо, мошна ей въ гостяхъ надобна. Гости только за столъ, въ ожиданіи ужина, усѣсться успѣли, какъ въ сѣняхъ раздался звонкій и пѣвучій голосъ и слѣдомъ въ избу лебедкой вплыла молодка.
-- Чтой-то вамъ съ жонами дома не сидится, на мягкихъ перинахъ пуховыхъ не спится? весело заливалась вдовка. Дождь экой на дворѣ,-- подъ него спать бы, а вы по гостямъ разъѣздились. И зачѣмъ только вамъ вдовка занадобилась?
Она подперла руки въ боки и гостей оглядѣла. Лѣтъ ей было съ двадцать-семь, собой высока, только въ ширину лѣзть малость стала; щеки румяныя и не безъ румянъ; одѣта какъ дьячиха, не изъ бѣднаго приказа дьячья жена, въ большой праздникъ; взглядъ занозистый и зазнобистый. Точно спрашивали глаза: "устоишь ли ты, человѣче, противъ моей прелести?" и сами себѣ въ то же время глаза отвѣчали: "гдѣ устоять, трудно!"
Вдовка подплыла къ столу.
-- Э, вскрикнула она,-- аль глаза мнѣ кто отводитъ? Не ты ль, милъ-сердечный другъ, будешь?-- И она хлопнула Полтеву по плечу.
-- Признала, знать. Рада ли? подмигнувъ спросилъ Аѳанасій Никитичъ.
-- Какъ не признать! А ужь рада-тѣ какъ: еще сто лѣтъ не видать, не вспомнила бы.
-- Не врешь, поцѣлуемся.
И они поцѣловались. Старуха воззрилась, съ кѣмъ дочка такой разговоръ ведетъ.
-- Господи Спасъ многомилостивый! я-то, дура старая, слышу: стольникъ пріѣхалъ, а "какъ на имя" спросить догадки нѣтъ. Батюшка Аѳанасій Никитичъ, ты ль, государь, пожаловать изволилъ?