-- Тьфу ты! обратился Щеголъ къ красноносому,-- чуть не согрѣшилъ было; чортовъ ожогъ за Божью свѣчу принялъ. Аль ты, господинъ, клюквой носъ моешь, чтобъ бѣлѣе былъ?
Всѣ захохотали, кромѣ красноносаго: онъ какъ пѣтухъ индѣйскій надулся. Князь даже усмѣхнулся, но и поморщился въ то же время. Щеголъ всѣхъ обвелъ глазами, точно сообразить хотѣлъ, какова шутка гостямъ показалась. По гостямъ де и шутить будемъ.
-- Всѣ смѣются, ты чего же, Бѣлая Клюква, не хохочешь? прикрикнула вдовка на красноносаго и таково-то ему подмигнула, что онъ прыснулъ.
Пуще всѣ расхохотались. Князь голову потупилъ: хоть онъ доселѣ не сообразилъ хорошенько что вокругъ него дѣлается, но окружающее стало занимать его.
-- Ты, Щеголъ, отличись нынче, сказалъ Аѳанасій Никитичъ,-- князя у меня безпремѣнно потѣшь.
-- Мудрено, отвѣтилъ Щеголъ.-- Съ княземъ говорить, не тебя, не погнѣвись Аѳанасій Никитичъ,-- тѣшить: тебѣ порой и не ладно соврешь, ты не поморщишься. А князь-отъ не таковъ.
-- Аль и тебѣ не подъ силу люди есть?
-- Значитъ, однимъ словомъ Щеголъ отвѣтилъ и замолчалъ. Замолчали и всѣ, ужиномъ занялись. Щеголъ не ужиналъ, онъ молча сидѣлъ, пальцами по столу перебиралъ. По ѣдѣ, разговоръ пошелъ, но бойкій въ началѣ, онъ скоро оборвался. Щеголъ точно этой полной тишины, когда, говорятъ, тихій ангелъ пролетаетъ, дожидался и затянулъ жалобную пѣсню.
-- Охъ, чтобъ тѣ! не вытерпѣлъ, перебилъ его Аѳанасій Никитичъ. Рано намъ еще плакать, кажись. Да что ты, въ самомъ дѣлѣ, нынче словно самъ не свой. Аль горе какое прилучилось? добавилъ онъ съ участіемъ.
-- Велико мое горе! со смѣхомъ Щеголъ сказалъ.-- Вотъ какъ по избѣ баба ходила, сама плакалась: "охъ, горе, мужъ Григорей, хоть бы болвана да Ивана". И мое горе такое же.