Какъ доканчивалъ свою рѣчь, вдругъ ему припомнилось: князя Григорьемъ звать, а ключника.... Щеголъ смутился; онъ даже на князя украдкой глянулъ: что-молъ онъ? Но князь ничего; какъ смотрѣлъ, смотритъ. "А можетъ онъ и подумалъ, да выдать не захотѣлъ", подумалось Щеглу, и онъ пуще смутился. Чтобы скрыть смущенье, онъ всталъ и пошелъ въ уголъ, гусли взять. Спѣть бы что! Приходили въ голову пѣсни, да не отъ души ихъ пѣть хотѣлось. Вдругъ онъ усмѣхнулся; повелъ пальцами по струнамъ, обвелъ всѣхъ глазами, точно сказать хотѣлъ: "противъ этой пѣсни изъ васъ кто устоитъ ли?" и запѣлъ. Съ первыхъ звуковъ всѣ тяжело потупились; чѣмъ дальше, тѣмъ сильнѣе всѣхъ подъ себя преклонила пѣсня; кой-кто будто и подтягивать сталъ. Тонкія восковыя свѣчи слабо освѣщали избу, и отъ этого тусклаго свѣта точно еще мрачнѣе вокругъ становилось; дождь на дворѣ шумѣлъ. Щеголъ пѣлъ:
Помутился тихій, славный Донъ,
Помутился весь казачій кругъ,
Какъ не стало у насъ атамана,
Что Степана Тимоѳеевича,
По прозванью Стеньки Разина.
Кто эту пѣсню слыхалъ, знаетъ какова она. Экое горе въ ней слышится! Ни плача, ни стона жалобнаго въ ней нѣтъ; не такихъ людей горе одолѣло, чтобы плакать стали, и оно, горе, само неслезливое, сильное, и оковало, насквозь пронзило крѣпкихъ людей, могучія души.
-- Фу ты! послѣ долгаго молчанія, первый князь очнулся,-- какую пѣсню спѣлъ!
-- То-то и есть, какую! сказалъ Щеголъ.-- Ты вотъ, господинъ князь, книженъ человѣкъ и разуменъ, а я теменъ, опричь пѣсенъ ничего не знаю,-- ты и разсуди мнѣ, откуда въ пѣснѣ сила такая: и тебя, князя, и меня, веселаго, она одолѣла. Не насъ двухъ, всѣхъ покорила. Дрянь красноносая, гляди,-- и та осовѣла.
Красноносый, точно, всхлипывалъ: таково жаль ему атамана стало. Человѣкъ книженъ и разуменъ, князь не сумѣлъ на спросъ веселаго отвѣтить. Онъ только зналъ: во вѣкъ съ нимъ грѣха такого не бывало, чтобы воровская пѣсня его одолѣла. И какъ могла она его одолѣть? Щеголъ какъ смѣлъ предъ нимъ, княземъ, ее пропѣть? Что за день такой сегодня выпалъ?