Оба теперь на Ивана бросились, свалили его, ножъ вырвали, руки за спину связали. "Кончено!" подумалъ Иванъ, и въ немъ звѣрь человѣку мѣсто уступать сталъ. Его взвалили на коня, ко двору повезли. Ѳедорку подъ дубомъ бросили: "спосылаемъ де, подберутъ."
III.
Какъ князю о Ванькиномъ побѣгѣ доложили, онъ пошелъ на свой красный дворъ.
-- Спитъ княгиня? спросилъ онъ слугъ у крыльца.
-- Еще почивать изволитъ, былъ отвѣтъ.
-- Помните-жь и другимъ скажите: кто сбудитъ, до первой осины живъ, ясно выговорилъ князь.
Кто слышалъ этотъ приказъ всѣ окаменѣли, долго-долго духъ перевести боялись. Князь на рундукъ взошелъ.
-- Скамью сюда дайте, приказалъ онъ.
Князь сѣлъ на скамью; лицомъ прямо противъ красныхъ воротъ, и глядѣлъ, все въ ворота глядѣлъ. Кровь къ головѣ прилила, въ очахъ круги пошли. Онъ все глядѣлъ, и страшны были эти открытыя, вдаль глядящія, ничего не видящія очи. Лицо у князя попрежнему грозно и рѣшительно было; онъ не шевелился, только слегка лѣвою рукой бороду крмкалъ.
Слуги у крыльца дохнуть не смѣли, и по всему дому томливая оторопь прошла. Въ чемъ именно дѣло, не знали; только вѣдомо было: грозенъ князь вернулся; и никто ничего дѣлать, слова громко молвить, твердо на ногу ступить не могъ. Не только не могъ, ровно бы не смѣлъ.