Но мы забѣжали не много впередъ. Нѣтъ сомнѣнія, что Шекспиръ, принявшись за дѣло, бросилъ и въ пренебреженіи оставилъ всѣ свои прежнія глупости. Тэнъ очень умно замѣчаетъ, что силы, которыя въ немъ бродили, нашли теперь правильный исходъ. Но другое горе ждало его, это горе -- несчастная любовь. Лукавая и не совсѣмъ безупречная женщина опутала его и кажется на долго; онъ посвятилъ ей около 30-ти сонетовъ. {Сонеты Шекспира превосходно расположены въ переводѣ Франсуа Виктора Гюго-сына} Онъ самъ видѣлъ, что въ этой любви не будетъ проку, онъ самъ оплакиваетъ ее, эту несчастную страсть; она играла съ нимъ, какъ кошка съ мышью, и разъ сказала, когда онъ томился у ея ногъ: "я ненавижу", но, видя его мученія, "спасла его жизнь", прибавивъ: "но не васъ". У нее былъ чудный голосъ; она прекрасно играла на модномъ тогда инструментѣ "virginal" (слово въ слово "дѣвственый", нѣчто въ родѣ клавесина) и была брюнетка, что подало поводъ г. Гервинусу полагать, что она была безобразна. Если Шекспиръ и говоритъ иногда, что онъ лгалъ, называя ее прекрасной, то говоритъ это въ горькія минуты. Въ то время въ модѣ были блондинки и слово: "fair" означало блондинку и красавицу. Дамы-брюнетки носили парики, но жестосердая красавица была въ этомъ дѣлѣ самостоятельна и не подражала модѣ. "Къ чему ты прибѣгаешь къ хитрости, чтобъ ранить меня", пѣлъ ей Шекспиръ, "твоя мощь уже побѣдила мои слабыя средства защиты". Эта мощь были ея глаза. Вѣрный въ любви, онъ "писалъ ей только правду". Но "жестокая" не смотря на это говорила, "что онъ не любятъ ее", онъ, "покорный малѣйшему движенію ея глазъ". Онъ вѣрилъ ей "когда она говорила, что она создана изъ вѣрности", хотя и зналъ, "что она лжотъ". "Его любовь, какъ лихорадка, требовала именно того, что увеличивала ея страданія".
"Ты мрачная, какъ адъ, и чорная, какъ ночь," говорилъ онъ ей,
Слезами, хитрая меня ты ослѣпляешь,
Чтобы не видѣлъ я всѣхъ чорныхъ дѣлъ твоихъ.
Онъ былъ "рабомъ и презрѣннымъ вассаломъ ея высокомѣрнаго сердца".
"Я знаю, что я клятвопреступникъ, любя тебя; но ты, клянясь, что любишь меня, ты -- клятвопреступница вдвойнѣ; не вѣрная ложу другаго, ты разорвала и твою новую клятву: ты, обѣщавшая любить меня, посвящаешь мнѣ свою ненависть".
Онъ проклинаетъ страсть и сладострастіе (lost); это приманка,-- тотъ одурѣетъ, кто проглотитъ се; но всѣ эти проклятія заключаются такимъ двустишіемъ:
Извѣстно это всѣмъ, но кто-же могъ хоть разъ Избѣгнуть тѣхъ небесъ, что въ адъ ввергаютъ васъ.
О, никто не избѣгнетъ этого! "3аключи, говоритъ поэтъ, заключи мое сердце въ тюрьму твоего желѣзнаго сердца, чтобы мое сердце могло, покрайнѣй мѣрѣ, предохранить сердце моего друга. Кто бъ ни была ты, измучившая меня,-- пусть, покрайнѣй мѣрѣ, мое сердце, сохранитъ его!"
Но другъ не взбѣжалъ своей судьбы; эта "жадная", женщина прижучила и его. Не долго былъ счастливъ поэтъ; всего часъ "горѣло его солнце и бросало на его чело свой побѣдный блескъ."