И такъ, вотъ какъ любилъ Шекспиръ, вотъ какъ онъ цѣнилъ дружбу, по его собственнымъ признаніямъ. Любовь его къ миссисъ Давенантъ представляется намъ веселой и свѣтлой, какъ любовь короля Гарри къ Катеринѣ. Но много разъ онъ любилъ, и много Страдалъ. "Какъ могъ-бы человѣкъ нарисовать Гамлета, Коріолана, Макбета, такое множество страдающихъ героическихъ сердецъ," спрашиваетъ Карляйль, еслибъ его собственное героическое сердце не страдало? И теперь," прибавляетъ онъ, "въ противуположность этому, замѣтьте его веселость его заправскую, изобильную любовь къ смѣху."
Это послѣднее обстоятелство обыкновенно опускается изъ виду. "Гамлетъ -- это самъ Шекспиръ," говоритъ Тэнъ. "Человѣкъ Шекспира -- это Гамлетъ," т. е. воплощенное сомнѣніе, замѣчаетъ Гюго.
Мы любимъ представлять себѣ Шекспира но современнымъ понятіямъ; Шекспиръ -- романтикъ, таково представленіе Гюго; Шекспиръ -- моралистъ, таково представленіе Г. г. Гервинуса и Ореста Миллера. Шекспиръ даже нигилистъ. Послѣднее мнѣніе возбуждаетъ улыбку,-- а, въ сущности, оно ни чѣмъ не забавнѣе первыхъ.
Всѣ эти мнѣнія равно далеки отъ настоящаго пониманія Шекспира; о немъ надо судить "по былинамъ того времени, а не по замышленію" современныхъ мыслителей, хотя бы они были геніальны, какъ Викторъ Гюго или Гёте. Конечно, при этомъ не достаточно одного желанія; подобное желаніе (впрочемъ дурно понятое) завело, какъ мы видѣли, г. Гервинуса въ непроходимую трясину Филистерской морали. Изъ всѣхъ драмъ Шекспира, конечно, ни одна не подвергалась столь частымъ и столь ложнымъ толкованіямъ, какъ Гамлетъ. Находя въ Гамлетѣ нѣкоторыя черты, схожія съ поколѣніемъ людей девятнадцатаго столѣтія, изъѣденныхъ сомнѣніемъ, эгоизмомъ и безсиліемъ,-- мы обрадовались до того, что для насъ Гамлетъ является какимъ-то героемъ романовъ,
Гдѣ современный человѣкъ
Изображенъ довольно вѣрно
Съ его безнравственной душой.
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданный безмѣрно,
Съ его озлобленнымъ умомъ,