Эгоизм страдающего больного возмущался при виде чужого счастья, и несмотря на заботливость и предупредительность, которыми сестра и доктор окружали его, больной капризничал и, в душе, считал себя оскорблённым и обиженным.
Он всегда радовался, когда к нему входила мать, но когда он, наконец, заметил, как сильно изменилась она за это время, как побелели её волосы, как сморщились её руки, он почувствовал к ней такую нежность и жалость, что сильно взволновался сам и напугал старушку до слез.
Как только Агринцев стал чувствовать себя лучше и бодрее, Катя прекратила свои дежурства и только изредка входила в его комнату, явно избегая оставаться с ним наедине. Ему, всё-таки, удалось улучить удобную минуту.
— Вы простили? — спросил он, робко удерживая её руку в своей.
— Мне нечего прощать, — быстро ответила она, смущаясь и краснея. — Ничего не было, Сеня… Ничего!
— И мы опять будем друзьями?
Она опустила глаза.
— Я еду за границу, — тихо сказала она, видимо избегая прямого ответа. — Если хотите, я буду вам писать. Я привыкла путешествовать, и меня уже тянет… тянет вдаль.
Она печально улыбнулась и с этой ласковой улыбкой заглянула ему в лицо.
— Поправляйтесь! Живите долго и счастливо!..