В приемной дворянского банка сидела дама в трауре и с рассеянным, утомленным видом гладила рукой громадную меховую муфту. Рука была тонкая, красивая. Он мимоходом взглянул ей в лицо и в то же время она подняла на него глаза. Но он притворился, что не узнал ее, и быстро прошел мимо.

И в этот день он несколько раз предлагал себе вопросы: почему он не подошел к ней? Узнала ли его она? Отчего она в трауре? Он был убежден, что эта встреча нисколько не взволновала его, но совершенно неожиданно для себя ночью написал ей письмо.

"Вы в трауре, -- писал он, -- кого вы потеряли? Я не знаю ничего о вашей: жизни с тех по, как я бежал от вас, куда глаза глядят. Когда я случайно думал о вас, я чувствовал к вам неприязнь, почти злобу. Теперь и это прошло. Мне вспоминается, что мы все-таки когда-то были друзьями. Хотите ли вы встретиться со мной? Угодно ли вам, чтобы я пришел к вам? Но лучше всего: не найдете ли вы возможным прийти ко мне. Я живу один, и никто не помешает нам говорить о том, что для нас интересно".

Это письмо пролежало у него дня два на столе, но в конце концов он все-таки отправил его, хотя был уверен, что она не придет и не ответит. И когда он думал о ней, он опять чувствовал неприязнь, почти злобу.

Но она ответила и пришла.

Она сидела в его большом мягком кресле перед камином с поджатыми ногами, с громадной меховой муфтой, которую она крепко прижимала к груди. Сперва ему казалось, что она изменилась и постарела, но когда он пригляделся, это впечатление сгладилось. Сквозь дымку лет он видел знакомое, милое лицо, когда-то так мучительно любимое; припоминал каждое ее движение, узнавал неуловимую, непрерывную смену выражения ее глаз и уже не мог видеть ее всю, какой она стала за 15 лет разлуки, а мог только вновь найти ее такой, какой она была.

-- В ваших глазах, как в небе, всегда идут облака, -- говорил он ей когда-то. -- Иногда эти облака легкие и светлые, иногда мрачные, полные угрозы.

-- Да, я продаю свое имение теперь, -- говорила она. -- Я хочу его продать как можно скорее. Очень может быть, что я уеду совсем за границу и не вернусь.

Он сидел за своим письменным столом, рассеянно перебирал письменные принадлежности и то опускал глаза, то поднимал их на свою гостью.

-- Я два раза возвращалась к мужу, -- продолжала она, -- я убедилась, что я не могу! Я безмерно тоскую о своих девочках, но жить ради них в доме мужа для меня еще тяжелее. Да! Я два раза возвращалась. Он -- добрый. Он сделал все, как умел и как мог. Но поймите вы, жить в своей семье и чувствовать себя чужой!.. Ласкать своих детей, целовать их и чувствовать, что они -- чужие, чужие! 14 и 12 лет! Это -- уже не дети. В особенности девочки, да еще не особенно счастливые; такие, которым много пришлось перечувствовать, передумать. В семьях, где муж и жена не любят друг друга, дети не могут быть счастливы. У них часто бессознательное, но глубокое, гнетущее и какое-то стыдливое, скрытое rope. Я видела это горе в глазах своих девочек. Я чувствовала его. Знаете, вот эта стыдливость... Впрочем, лучше об этом не говорить! Когда я вернулась в первый раз, мы все притворялись, что ровно ничего не случилось, просто я съездила "развлечься" в Петербург, зажилась там немного слишком долго. Ну, и представьте себе, как легко притворяться, когда все кругом знают про это притворство и никто не обманут! Я не знаю, что было известно девочкам, но муж знал все. Он знал, что я поехала к умирающему, и я ему сама сказала, кто был для меня этот умирающий. Я при нем чуть на себе волосы не рвала от отчаяния... А когда я вернулась через месяц после похорон, он дал мне понять, что ничего не хочет знать и помнить. Я понимаю, что иначе было бы трудно. Но, как вы думаете, могло быть вообще не трудно? Ведь не могла же я действительно поверить, что он все забыл? А он? Не мог же он не видеть, что мое горе гложет меня, что я вне себя, что я с ума схожу. A я была близка к сумасшествию, и когда я теперь вспоминаю, как я ходила ночью по саду, говорила вслух и то плакала, то хохотала, то обнимала деревья... Близость моих девочек была мне тогда невыносима. Я нарочно не отпускала их ни на шаг от себя, чтобы вспомнить, что я их люблю, что они мои, что ради них я вернулась. Если бы я умела рассказать, как мы все три лгали, мучились и мучили друг друга!.. Моя младшая -- болезненная, нервная, очень чуткая. Я хотела заставить ее взглянуть мне в глазам потому что она всегда этого избегала. Кажется, мы все три дошли до ненависти... Тогда я опять решила уехать.