-- Прощайте! Нет, нет... Мне пора... Я, может быть, приду опять, -- говорила она, не сдаваясь на его мольбы остаться.
-- Ни за что не хочу, чтобы вы провожали! Одна... Одна...
Уже в дверях она остановилась и обернулась.
-- Если мое "счастье" будет мне не по силам... -- сказала она, но не кончила, прижала платок к губам и быстро стала спускаться по лестнице.
Он следил за ней, пока она не исчезла за последним поворотом. Потом он медленно вернулся в свою квартиру, встал около письменного стола и взял в руки револьвер.
Он думал о том, как сейчас "дама в трауре" пройдет по красному коврику коридора гостиницы, как она откроет ключом свою дверь. Он видел ее: бледную, хрупкую, зябкую, порвавшую все связи с окружающим, с болью упивающуюся своим страданием. И почему-то это страдание ее сливалось в его мысли с ее муфтой, такой несообразно большой, обременяющей, которую она так крепко прижимала к груди, так нежно гладила.
"Ее "счастье" будет ей не по силам, когда она постареет, -- подумал он. -- Когда не останется ни красоты, ни поэзии, ни... денег. Тогда не будет больше "дамы в трауре", а станет или раскаявшаяся жена и нежная мать, или действительно несчастная, одинокая, жалкая женщина".
Он положил револьвер на прежнее место и запер ящик на ключ.
О чем он не хотел думать, так это о своей "шутке", о том необычном состоянии, которое объясняло ее. Стыдно ли ему было, или страшно?
На другое утро он написал ей записку: