-- Да! -- не без усилия, но с убеждением ответил он. -- Вы только такого счастья хотели! Вы должны были быть "дамой в трауре", как бы ни осыпала вас судьба радостями и улыбками. Да! Вы не пожелали удовольствоваться жизнью такой, какой она дана всем, а "творили из нее легенду", сочинили из нее драму и играли роль героини. Даже чувства матери казались вам бледными и тусклыми, и вы не пощадили ни себя, ни ваших детей, чтобы из этих чувств сделать драму. Вы ушли от мужа после смерти любимого человека, а не при жизни его, потому что вы не были уверены в вашей любви, даже не хотели реальной любви; быть может, не были способны к ней, а только избрали ее темой, содержанием, оправданием вашей драмы. Любовь к мертвецу удобна. Ее легче всякой другой сделать красивой, отрешить от неизбежной прозы жизни. Вы соблазнились этой красотой, -- красотой страдания, -- и порвали все связи, которые удерживали вас. Почему же вы не хотите сознаться, что вы счастливы? Что вы достигли вашей цели?
Она молчала, и ее лицо, ярко освещенное огнем камина, стало испуганным и жалким.
-- Каждое жестокое воспоминание для вас -- драгоценный камень, -- увереннее продолжал он. -- Он не жжет вас, а только сверкает в ваших руках, только служит к украшению вас. Из этих камней у вас -- целый убор, вы в нем прекрасны. Но я хочу, чтобы вы сознались, что вы счастливы.
-- Пощадите меня! -- тихо сказала она.
Но какое-то безудержное мстительное возбуждение все сильнее и сильнее охватывало его.
-- Пощадить вас? -- переспросил он и усмехнулся. -- Но я и не собирался причинять вам зло. Напротив! Я готовился подарить вам еще один такой камешек... Быть может, не хуже тех, которых у вас уже так много. Еще одно маленькое жестокое воспоминание. Послушайте: вы помните, что я любил вас? Это была тяжелая, нездоровая любовь, потому что и тогда, еще молодой девушкой, вы уже готовы были стать "дамой в трауре". Вы исчезли, -- и эта любовь прошла. По крайней мере я думал, что она прошла. И годы прошли. Много лет, но сегодня, когда вы вошли в эту комнату, с вами вернулось все тяжелое, нездоровое и опьяняющее влияние ваше на меня. Я знаю, что уже не люблю вас. Но когда вы говорили, я сидел, слушал и думал... Я думал, что, быть может, то, что я считаю тяжелым и нездоровым, -- очень ценное и желательное состояние духа. Что это именно то состояние, когда человек отрешается от рабства перед своей природой, становится хозяином своей жизни. Я думал, что хорошо бы воспользоваться таким состоянием и сделать то, что никогда не лишнее сделать человеку: покончить с тем, что давно им испорчено, заношено, затоптано без цели и смысла, поругано, опошлено, и только волочится со скукой и равнодушием, -- покончить со своей жизнью. Мне кажется, что при вас я бы это сделать мог. Мне кажется, что именно вы, дама в трауре, призваны очищать жизнь от таких лишних и безличных людей...
Он вдруг весело засмеялся, выдвинул ящик стола и выбросил из него на стол револьвер.
Она не шевельнулась. Прижав муфту к груди, худая, гибкая и зябкая, она приютилась в глубоком кресле и следила за ним блестящим, лихорадочным взглядом. Ее лицо еще больше помертвело, а губы беззвучно шептали.
-- Я пошутил, -- упавшим голосом сказал он. -- Нет, мы не будем стрелять, а пойдем сейчас ужинать. Я вам дам совет, как скорее, скорее продать ваше имение, получить деньги и, кстати, возможность окружить вашу печаль роскошной и поэтической обстановкой...
Но она поднялась и стала быстро прикалывать свою шляпу.