-- Я вам не сказала, что я второй раз вернулась домой, потому что мне написали, что моя младшая дочь очень больна. Вслед за письмом я получила телеграмму, очень тревожную, и вы можете себе представить!.. Впрочем, нет: вы не можете... Ведь вы не верите мне! Ехать пришлось с каким-то товаро-пассажирским поездом, 15 верст в час. Хотелось бы лететь, мчаться, а этот несчастный поезд полз... Знаете, что я делала? Тогда был сильный мороз, а я выходила на площадку в одном платье и от отчаяния и злобы топала ногами, разбила себе руку об стенку... И что же вы думаете? Муж встретил меня и дорогой сообщил, что моя девочка не хочет меня видеть. Ей сказали, что я приеду, и она страшно волновалась и объявила: "Пусть приедет, но ты скажи ей, папа, чтобы она ко мне не входила. Я не хочу". А ведь все знали и не сомневались, что она любила меня больше всех на свете и что заболела она от тоски. Но она хотела мстить. Мой ребенок хотел мне мстить!
Он заметил, что она едва могла говорить от дрожи и придвинул ей бокал. Она выпила.
-- Но вы все-таки вошли к ней? -- спросил он.
-- В первый день от нее скрыли мой приезд. Я стояла у дверей ее комнаты, плакала и слушала ее слабый, жалобный голосок. Я слышала, как она спросила отца: "Конечно, она и не приехала? Ей и не надо!" Муж ужасно растерялся. Он сказал: "Если бы ты знала, как тебя мама любит!" А она ответила ему с такой покровительственной, грустной нежностью: "Ах, глупый папа! Какой ты глупый, папа!"
Ha другой день я попросила свою старшую сказать сестре: "Мама стоит на коленях около твоей двери и просит, чтобы ты позволила ей войти"...
Она быстро выхватила из муфты платок и закрыла им лицо.
-- Ах, что вы делаете и с собой, и с другими! -- глухо сказал он и стал мешать угли в камине. Руки его дрожали.
-- Я счастлива? -- тихо сказала она. -- Да? Рассказать вам дальше, как я действительно стояла на коленях и потом уж и со старшей сделалась истерика, а муж схватился за голову и стонал. И знаете, что он сказал мне? Вообразите, он сказал мне почти то же, что и вы сейчас: "Вам доставляет наслаждение весь этот ужас".
Она вся съежилась в комочек и продолжала дрожать, прижимая к груди свою громадную муфту. Но она не плакала, и глаза ее сухо и лихорадочно блестели.
-- Разве это не жестоко? -- спросила она. -- И вот вы... Зачем вы сказали мне, что я счастлива? Вот сейчас... я сижу здесь, у вас. В комнате тихо, уютно. Мебель, картины по стенам, фотографии, ковры, камин. Я вижу ряды книг на полках... Это все -- частички вашей личной жизни: вкусы, привычки, потребности, радости. Вы все это собрали для себя, создали себе уголок в жизни. A я сижу и думаю, что я сейчас уеду. Уйду в номер гостиницы, где нет ничего моего, где стены только ограничивают то пространство, в котором я имею право посуточно влачить свое существование. Несколько суток здесь, несколько суток там... Я сейчас уйду. Я уже вижу, как не я, а какая-то "дама в трауре" пойдет по красному коврику коридора, откроет ключом свою дверь и осветит электричеством чужую комнату. Для "дамы в трауре" уже будет приготовлена постель. Она ляжет, потому что она очень устала. Но будет ли она спать? He думайте, что для того, чтобы мешать ей спать, к ней придут мысли, воспоминания или милые призраки живых и умерших. Придет пустота. Ничего. Будут слышаться спешные шаги по коридору, мимо, то приближаясь, то удаляясь; будут выделяться в темноте случайные, чужие вещи... Будет ясное, отчетливое сознание, что со всем окружающим никакой связи нет, и что это -- не случайно, не на время, а навсегда, навсегда... Дама в трауре!.. Я счастлива? -- спросила она и подняла голову.