-- Ах, как страшно! -- насмешливо говорит Клавдия.
-- Нет, я не испугать тебя хочу, а пристыдить.
-- Вот как!
-- Да. Вот как. Клавдия, нам всем здесь слишком страшно и трудно жить, чтобы еще стараться наносить друг другу удары и обиды. Любовь ли моя... свои ли, или чужие мысли и чувства... но я... я могу еще жить. И я буду! И я не спрашиваю: зачем мы? зачем жизнь? Я не застрелюсь, как отец, как Петруша... -- Клавдия медленно опускает голову. -- Да, я могу жить и хочу; и если я обязана этим моим мыслям и чувствам, то, значит, в них есть смысл и цель. Ты преследуешь меня своей злобой. За что? Тебе завидно? Тебе кажется, может быть, что моя жизнь здесь слишком счастлива? Круглый год в этом пустом, страшном доме, где столько ужасных воспоминаний... Вдвоем с больной матерью... А все-таки я жить могу и хочу.
Клавдия глядит на нее исподлобья, и в глазах ее ненависть и насмешка.
-- Нет! -- кричит она, -- нет! Не спасешь ни себя ни других! Не беспокойся! Не обманешь! Не выкрутишься!
-- Кого я не обману? -- кричит Варя и комкает газету.
Но Клавдия хохочет и быстро скрывается.
Варя опять подходит к столу и, взволнованная, тяжело дыша, опускается на стул.
Соня, вся насторожившаяся, глядит на нее с жадным любопытством и улыбается.