В этот день Валерьян Григорьевич обедал один, потому что вся его семья уехала на званый обед, на который и он был приглашен, но решил не ехать, потому что сердцебиения и удушье все сильнее и сильнее мучили его.

Он смотрел в окно, как его жена и дочь усаживались в карету, а когда карета отъехала, пришел к себе, переоделся в халат и туфли и присел на кровать.

Все последнее время, как только он оставался один, он думал о смерти. Эта мысль была новая, неожиданная и до такой степени непонятная, что сколько он ни думал, ему все казалось, что он отвлекается, что ему что-то мешает дойти до самой сути, что как только он начинает "чувствовать" смерть, ему вспоминается вся жизнь, и эти воспоминания так захватывают его, как будто они приобрели особое и важное значение. Думать о себе он теперь мог без конца, и ему казалось, что от этих дум он не спит по ночам; и он не знал, порождают ли эти думы болезнь, или болезнь рождает думы? Стали ли его мысли болезнью, или сама болезнь обратилась в мысль? Но думать о своей смерти и жизни стало для него потребностью.

Никогда он не знал и не поверил бы, что это так интересно! По привычке он иногда брал книгу, пробовал читать, но интерес не возбуждался, напряженное внимание утомлялось и он с недоумением спрашивал себя, как могла его раньше занимать вся эта вымышленность, все эти истории о несуществующих людях, тогда как у него была своя жизнь, свои мысли, свои чувства. Как будто только теперь понял он простые слова: "своя жизнь", понял, что у него эта жизнь была и есть, и понял именно в то время, когда она должна была кончиться.

В тот день, когда он это понял, он долго, с волнением следил за своими детьми и вдруг сказал дочери: "помни, что у тебя есть своя жизнь!" Она засмеялась и, смеясь, поцеловала его. С тех пор, как он захворал, и жена, и дети часто ласкали его, но на его слова обращали еще менее внимания, чем раньше. Очевидно, что для них его мысли тоже отождествлялись с его болезнью, но болезнь имела значение, а мысли и слова -- никакого. Он это скоро заметил и избегал говорить, хотя это было очень тяжело.

Теперь, как только он остался один, он приготовился думать, зная, что уже никто и ничто не помешает ему, и сразу начал с того, с чего всегда начинал: с мысли о своей скорой смерти.

Он сидел на кровати, в халате и туфлях, смотрел на свои исхудавшие руки и проверял свое самочувствие.

-- Совсем я себя недурно чувствую, -- думал он.

-- Ведь если бы я хотел, я, конечно, мог бы надеть фрак и ехать на обед. Я просто не захотел. Я вот и не лягу. И не оттого, что я не могу лечь, а потому что не хочу. Значит, я не слаб. Сердце очень бьется. Но ведь болезни сердца у меня нет. Следовательно, можно не обращать на него внимания.

-- Если я так утешаю себя, значит, я очень хочу жить?.. Или я очень боюсь смерти?.. -- сейчас же поймал он себя, в сотый раз возвращаясь к одному и тому же пути своего мышления и не замечая этого.