-- Жить?.. Боюсь?..
Он встал и бесцельно пошел по большим, пустым комнатам, слабо освещенным уличными фонарями.
-- Они там обедают, a я... умираю, -- вдруг подумал он и, пораженный, остановился. -- Да нет!.. С чего же это я взял, что умираю? Они бы знали и чувствовали, и не уехали бы. Значит, ничего такого нет. Ведь они мне близкие... самые близкие в жизни люди. Я их так любил...
Горло его вдруг сжало спазмой и он остановился.
-- Да, о них думать нельзя!.. -- вспомнил он. -- О них думать всегда слишком больно! Это не оттого, что они не понимают меня теперь, а оттого, что я слишком нервен и несправедлив. Когда я был здоров, я довольствовался нашими отношениями. Это значит, что они естественны. Все естественно! Когда они будут умирать, они будут одиноки, как я. И это естественно. Если я сам не могу разобраться, где начинается моя мысль и где кончается моя болезнь, как же им отделить одно от другого и не верить, что для того, чтобы остаться мне близкими, достаточно поцелуя в лоб, заботы о микстуре, о желудке. Благодаря тому, что у меня смертельная болезнь, я вижу и чувствую то, чего я никогда не видел и не чувствовал. Требовать от них такого же понимания, какого у меня у самого не было раньше, я не в праве. Я должен примириться с своим одиночеством и не делать себе из него горя.
Он отдышался и медленно двинулся дальше по темной анфиладе. Опять ему жадно хотелось думать, перебирать те вопросы, которые теперь стали так важны и глубоки для него. Их было так много и все они поражали и захватывали, освещенные новым светом догорающих огней жизни. Но думать спокойно, глубоко и сосредоточенно он не мог. Сердце его все еще билось и болело, и он знал, что эта боль была не физическая, что то горе, которое он хотел запретить себе, не слушалось доводов его разума.
-- Они там обедают, а я умираю, -- назойливо и неотвязно повторялась несправедливая, жестокая и мучительная мысль. Он знал, что она несправедлива, но уступал ей, поддавался все больше и больше и, наконец, сам поверил ей. Теперь думать уже больше не мог. Ему самому показалось, что он освободил в своей душе какую-то темную и страшную силу, и она вырвалась на волю и помутила его разум.
Его охватило отчаяние, ужас смерти негодование и беспомощность.
-- А! Они обедают, а я должен умирать! Они целуют меня в лоб и оставляют одного. Я не хочу умирать! Я не хочу одиночества, болезни, страдания! Я боюсь! Я боюсь!
Ему показалось что, силы оставляют его, что он сейчас упадет. Глаза его сами собой широко раскрылись, и он раскинул руки, ища поддержки.