Но он не упал и вдруг неожиданно вспомнил, что есть еще одно существо на свете, которое может понять и утешить его.
Дрожа и задыхаясь поспешно прошел он через все комнаты, завернул в коридор и, пробираясь в темноте по стенке, нащупал дверь в самой глубине, рядом с кухней и открыл ее.
-- Соломонидушка, -- дрожащим голосом сказал он, -- это я.
В крошечной узкой комнатке горела лампадка, а на табурете перед столом сидела маленькая, сухенькая старушка в белом платочке на голове.
-- Батюшка! -- сказала она жалобно и беспокойно задвигалась на своем месте, упираясь руками то о стол, то о табурет. -- Ведь встать-то я не могу...
Он быстро сел на узкую, жесткую кровать, которая занимала почти всю длину комнаты, сгорбился и провел руками по влажному, холодному лбу.
-- Что-то мне стало плохо... -- тихо сказал он, -- я испугался. Никого нет дома. Вот я к тебе...
-- Посиди батюшка, -- спокойно сказала старушка. -- Чего пугаться? Пугаться нечего.
Рядом, в кухне, гремели посудой и два женских голоса громко переговаривались. Валерьян Григорьевич и старая нянька сидели молча; он старался успокоиться, а она точно ждала чего-то, выпрямившись на своей табуретке и опустив глаза.
-- Что же ты... так сидишь? -- наконец спросил он.