Он сморщил лоб и сдвинул брови.
"Печать страдания",-- подумал он. И вдруг почти непрерывная все эти дни мучительная тревога заскребла на сердце, и замечание в сведениях опять ясно встало перед глазами.
Неожиданно для самого себя Андрик дернул головой, руками и ногами, весело засвистел и, раскатываясь по паркету на мягких подошвах, помчался в детскую.
Еще в коридоре он едва не столкнулся с Сережей, который тоже опрометью бежал куда-то.
-- Ну, уж в этом никто не виноват. Никто! -- быстро заговорил Сережа, моргая и жестикулируя.-- У Мишки носом кровь, но уж это никто. Он сам залез под кровать. Я его тянул за одну ногу, потому что он был утопающий и в море есть акулы.
В детской был хаос и шум. Все столы и стулья были перевернуты, игрушки кучами лежали на полу. Из книжных шкафов все тетради и книги были свалены на кровати, а сами шкафы изображали не то какие-то экипажи, не то части погибшего корабля.
Теперь весь шум сосредоточивался вокруг умывальника. В центре, едва касаясь подбородком края таза, стоял пострадавший Мишка, сын горничной, с вымазанным кровью лицом и мокрым от воды передом рубашонки; Бобка пускал струю, опуская кран, а Ляля, немного брезгуя и превозмогая свою брезгливость, размазывала своей маленькой мокрой рукой кровь и грязь на Мишкином растерянном и испуганном лице. Все были мокры, возбуждены и недовольны друг другом.
-- Бобка! Куда ты льешь! -- кричала Ляля.-- Ну, какой ты!.. Ну, вот опять пустил так, что даже на пол.
-- Виноват я, что умывальник дурацкий? -- кричал Бобка.-- Это Мишка навалился и сдвинул таз. Мишка, не наваливайся!
-- Не опускай совсем крана, а только немножко. Ведь знаешь... Ну, опять!