Муся часто уѣзжала по вечерамъ. Она звала съ собой Ивана Петровича, но онъ отказывался съ виноватымъ и умоляющимъ лицомъ. Муся сердилась, надувала губки и уѣзжала одна. Иванъ Петровичъ оставался дома. Онъ ходилъ по слабо освѣщеннымъ комнатамъ, думалъ о Мусѣ и, задѣвая мимоходомъ поставленный гдѣ-нибудь столикъ съ бездѣлушками, ронялъ что-то на полъ, что-то разбивалъ и, стараясь въ полутьмѣ разглядѣть разбитую вещь, удивлялся, кто и зачѣмъ выдумалъ ее, сдѣлалъ, купилъ, зачѣмъ поставили ее здѣсь въ его квартирѣ, и отчего онъ, не какъ другіе люди, не можетъ ходить по комнатамъ, не зацѣпляя и не разбивая по пути наставленныхъ ненужныхъ вещей.
Иногда онъ принимался читать и читалъ долго, жадно. Но вдругъ одна картина, одно слово будили въ немъ представленіе о чемъ-то близкомъ, родномъ, миломъ, грустномъ... Онъ машинально откладывалъ книгу, вставалъ и, словно баюкаясь, убѣгая отъ дѣйствительности, опять принимался ходить безъ мысли, съ однимъ этимъ представленіемъ чего-то, съ иллюзіей простора и свѣта передъ собой. Съ середины зимы онъ началъ ожидать лѣта. Онъ разсчиталъ, что можетъ уѣхать мѣсяца на два, на три. Чѣмъ дальше шла зима, тѣмъ бодрѣе и словно свѣжѣй и здоровѣй становился Иванъ Петровичъ. Наконецъ, надъ Петербургомъ засвѣтило весеннее солнце и въ кабинетъ Ивана Петровича повадился косой, но свѣтлый лучъ.
-- Въ отпускѣ я увѣренъ,-- сказалъ какъ-то Мусѣ Иванъ Петровичъ и мечтательно улыбнулся.
-- Ахъ, какъя рада! -- обрадовалась она.-- Куда же мы ѣдемъ, Вова?
Иванъ Петровичъ удивился.
-- Куда? Какъ, куда? Къ себѣ, конечно, домой. О чемъ ты спрашиваешь, Муся?
Она покраснѣла и потупилась.
-- О, Вова! А мама такъ проситъ, чтобы мы вмѣстѣ съ ней взяли дачу въ Павловскѣ.-- Она бросила на него исподтишка испытующій взглядъ. Онъ поблѣднѣлъ.
-- Это проситъ мама,-- сдавленнымъ голосомъ сказалъ онъ.-- А ты... ты какъ хочешь?
Муся сдѣлала грустные глаза.