-- Маменька! -- чуть не крикнулъ Иванъ Петровичъ.-- Богъ съ вами, другъ мой! Благословите меня... лучшій другъ мой!
-- И развѣ ты не былъ счастливъ? -- рыдая, спросила мать.
-- Я полюбилъ ее,-- отвѣтилъ онъ тихо. -- на радость ли, на горе ли, не знаю! За себя не боюсь... Благословите меня! простите меня!-- Она опять обняла его.
А хорошенькое личико Муси было беззаботно-весело и сама Муся съ нетерпѣніемъ ждала отъѣзда.
Въ Петербургѣ было мрачно, сыро и грязно.
Муся, веселая, какъ птичка, убирала свое новое гнѣздышко. Когда Иванъ Петровичъ возвращался со службы и, послѣ обѣда, усаживался вмѣстѣ съ женой на широкій диванъ передъ каминомъ кабинета, Муся клала на его плечо свою пепельную головку, разсказывала ему о своихъ хлопотахъ, заказахъ, покупкахъ; она шаловливо заглядывала ему въ глаза и ласкалась, какъ кошечка. Иванъ Петровичъ былъ счастливъ. Казалось, онъ не замѣчалъ ни хмураго неба, ни хмурыхъ людей, не замѣчалъ всего чужого и непріятнаго, всего, съ чѣмъ теперь приходилось сталкиваться и мириться на каждомъ шагу. Онъ замѣчалъ только одно: каждая минута вдали отъ Муси казалась ему мучительно длинной.
Вскорѣ жизнь "молодыхъ", помимо счастливой, стала еще веселой: въ гнѣздышкѣ стали устраиваться вечеринки и какъ-то сами собой наладились журъ-фиксы. Знакомства разростались съ невѣроятной быстротой. Муся жаловалась на то, что обязанности свѣтской женщины отнимаютъ слишкомъ много времени отъ ея молодого счастья, но стала еще веселѣе и оживленнѣе. Случалось теперь, что Иванъ Петровичъ сидѣлъ на своемъ диванѣ передъ каминомъ одинъ. Онъ глядѣлъ на яркое пламя дровъ, потомъ закрывалъ глаза и тогда ему почему-то представлялся его просторный, свѣтлый деревенскій домъ. Ему представлялся широкій дворъ, спускъ въ балку, крутой подъемъ и широкая, безпредѣльная, однообразная родная степь.
-- Отчего въ нашей квартирѣ всегда пахнетъ пылью, когда не пахнетъ кухней? -- задавалъ онъ себѣ неожиданный вопросъ.
-- Это отъ этихъ разныхъ тряпокъ на стѣнахъ,-- рѣшалъ онъ.-- Тряпки, вѣера, чашки, перья, искусственныя травы...
Онъ снисходительно улыбался, когда Муся хвасталась своимъ умѣньемъ придать комнатамъ уютный видъ, но, когда онъ бывалъ одинъ, всѣ эти тряпки, вѣера и чашки нагоняли на него тоску. Ему постоянно казалось, что онъ дышетъ пылью; хотѣлось развернуться, сорвать все это со стѣнъ, выбросить въ окно и уже кстати, за одно, раздвинуть какъ-нибудь эти стѣны, которыя душили его. Но за всякой стѣной была еще стѣна и еще... И онъ думалъ о томъ, что тамъ, далеко, въ степи, свѣтъ, воздухъ, просторъ, тишина.