С этого вечера Миша затосковал и стал упрямым и дерзким. Он стал отказываться делать то, что уже делал раньше, и когда Клавдия, показывая ему свою власть над ним, давала ему подзатыльник, он глядел на нее посветлевшими от злобы глазами и дрожал.
-- Камардин! -- издеваясь, говорила она. И это слово звучало так обидно, что Мише было бы легче, если бы она ударила его по лицу.
Камардин -- это означало какие-то узенькие рамочки, в которых не было места Мишкиному достоинству, его вкусам, его чувствам, его прежней жизни, его прежним понятиям, его положению среди других людей.
Камардин -- это было какое-то кошмарное состояние: легкая работа, которую было обидно делать, хорошая пища, которую было стыдно есть; красивые, пустые горницы, в которых он не имел права сидеть.
Из-за того, что Мишка стал камардином, даже Ленька, который прежде заискивал перед ним, теперь стал барином, требовал к себе уважения и как будто забыл о всех его превосходствах. "Камардина" била по затылку Клавдия и все это надо было терпеть и сносить.
И Мишка не снес.
Один раз у Лени были гости, все такие же маленькие гимназистики, как и он. Было очень шумно и весело: играли в разные игры, строили слона... Мише не предлагали принять участие в игре, но ему, все-таки, было весело: он бегал взад и вперед с разным угощением, стоял в дверях, смотрел и сочувствовал. Один раз он не вытерпел и громко крикнул что-то. Мать Лени встала, подошла к нему и, тронув его пальцем в лоб, сказала:
-- А тебе здесь не место. Придешь, когда позовут. Иди.
Он с удивлением взглянул на нее и ушел. Но Клавдия сейчас же послала его назад с тарелочками для фруктов. Лениной матери в комнате уже не было, и он воспользовался этим, подошел к Лене и толкнул его локтем.
-- Позови меня скорее играть, -- попросил он.