-- С тобой ничего не сделаешь. Мямля такая!
-- Мямля! Я тебя за обедом так только чуть по затылку задел, а мне как напрело! И тыкать тебя мне не приказано. Господам, говорят, "вы" надо говорить. Не ровня, значит, ты мне. А коли не ровня, так я и не хочу с тобой водиться.
Леня чувствовал себя неловко, мигал глазами и оправдывался.
-- Да разве я сказал, я? Ну, я?
-- В деревне, небось: "Мишка! возьми с собой в ночное. Мишка! научи, как раков ловить. Мишка! дудочку вырежи. Мишка, покажи да подсоби". А здесь, вишь, барин стал?
-- Да разве я сказал? Я? Ну, я? -- кричал Леня, краснея от досады и невольного чувства стыда. Он помнил, что за обедом он не только не заступился за Мишку, но сам нашел его поведение слишком развязным и неуместным.
Но Мише не хотелось ссориться. He хотелось, главным образом, не из-за того, что ему скучно было возвращаться в свой чулан и сидеть там одному, и не из-за того, что Леня убедил его в своей невинности, а просто потому, что, все-таки, с Леней, с глазу на глаз, он не чувствовал себя "камардином" и не мог не сознавать своего превосходства над ним, а это было ему приятно, а когда ему было приятно, он не мог сердиться и ссориться.
-- Господа-то дома?
-- Никого нет. В театре.
Мишка с облегчением вздыхал.