И тогда устраивалась игра в бабки, как называл Мишка кегли, причем Леня всегда был позорно побеждаем. Устраивались еще другие игры, требующие ловкости и быстроты движения, а Леня огорчался, что Миша ни за что не хотел играть в "воображаемые" игры и даже не понимает, какое в этом может быть удовольствие. Ни за что не хотел Миша вообразить, что он индеец или разбойник, или отважный мореплаватель.
-- Мишка! Понимаешь: это лес, -- толковал Леня, -- видишь деревья... Вон там ручей, а здесь овраг. Я будто ранен и выползаю из оврага к ручью напиться.
Миша слушал, оглядывался и принимался смеяться.
-- Вот так лес!
И когда Леня входил в свою роль и начинал делать и говорить что-то непонятное, стараясь втянуть Мишу в мир своей фантазии, тот только хмурился и недоумевал.
-- Что же ты не можешь себе представить, что это лес? -- негодовал Леня.
-- Горница-то? -- спрашивал Миша. -- Ведь горница; аль леса не видал?
Но в один вечер Миша отказался играть. Леня долго звал его и, наконец, рассерженный, отыскал его в его каморке. Миша сидел на своей постели.
-- Ты что же? Не слышишь, я тебя зову? -- спросил Леня.
Миша не ответил и только поднял на него серьезный, строгий взгляд.