Я люблю женщин, которые кладут всю свою душу в туалеты! Они самые простые и естественные из всех. Всегда знаешь, о чем они думают, чего хотят. Знаешь, чего от них ждать и не опасаешься, что в ответ на какую-нибудь любезную банальность получишь целую критическую оценку, выраженную одним взглядом или красноречивым пожатием плеч. Боже мой! Какое удовольствие было бы в женском обществе, если бы и тут надо было говорить только обдуманные слова, притворяться, что очень заинтересован прениями в Думе, текущей литературой и последней новинкой в театре? Самое обаятельное в разговоре с хорошенькой женщиной именно то, что слова играют последнюю роль и служат только предлогом для взглядов, улыбок, движений, а взгляды, улыбки и движения часто красноречивее и откровеннее всяких слов.

Понятно, что несложный репертуар Кисочки вполне удовлетворял меня.

-- Скажите!.. Очень мило!.. Ах, противный!

Я даже уверен, что если бы она говорила больше, я бы меньше любил ее. Но все-таки я постарался узнать ее ближе. И я узнал, что, несмотря на свою расточительность, она очень скупа и ни за что и ни в каком случае не даст гривенника на чай, не спустит лишнего пятачка в счет кухарки, не откажет себе в удовольствии поторговаться за всякий пустяк. Я узнал, что она мелочна и придирчива, кричит на прислугу и употребляет такие бранные слова, что при одной мысли услыхать одно из них из ее кокетливых губок я не мог удержаться от хохота. Я узнал еще, что она носит накладку из волос и фальшивые локоны, но это нисколько не разочаровывало меня, потому что делалось это, конечно, не ради обмана, а ради моды, и я видел, что это очень красиво, и знал, что это стоит очень дорого. Но больше всех открытий меня поразило то, что у Кисочки, кроме пуделя, был "бэби", что этот "бэби" к большому огорчению матери уже начал вырастать в балбеса и что поэтому она уже стала прятать его от посторонних глаз и гораздо охотнее брала с собой кататься пуделя с бантом, чем сына, -- с тех пор, как тому остригли его длинные завитые букли. И несмотря на сравнительную продолжительность моего романа с Кисочкой я никогда не видал его.

Самое для меня приятное началось с тех пор как она сказала мне: -- "Ах, вы -- противный, но, все-таки вы -- милый", и обдала меня взглядом, в котором не было ни капли нежности, но очень много всяких других обещаний. Я понял, что могу приступить к самым решительным действиям. Никакой канители! Ни малейшей опасности наткнуться на "серьезные, глубокие чувства". Кисочка! Если ты случайно прочтешь эти строки, прими еще раз мою глубокую искреннюю признательность!

В салонах мы продолжали придерживаться вполне корректного, дружеского тона, но все почему-то уже знали о нашей тайне и улыбками и намеками выражали нам сочувствие и доброжелательность. Я даже заметил, что и она, и я стали пользоваться большим успехом, чем раньше, и что наше присутствие вносило в общество струю ласкового и веселого настроения. Кисочка еще больше похорошела и завела себе лорнет, который придал ей чуть-чуть более солидный и чрезвычайно заносчивый тон. Она стала часто употреблять еще одну фразу:

-- Ах, какие глупости! Вот еще!..

Это шло к ее лорнету и к ее солидности, и я не мог не преклониться перед ее изобретательностью.

Один раз в наш обычный кружок случайно попала одна молодая девушка, курсистка или студентка. Она почему-то чрезвычайно нравилась хозяйке дома, очень нервной и восторженной натуре, и та обращалась ко всем гостям и приглашала любоваться ей.

-- Подите, взгляните на нее. Она пьет чай в столовой и разговаривает с тетей. Ах, как она мила! И, вообразите, она собирается сдавать экзамен, по... по... Нет, я уже забыла! Но это прелестно!