-- Да, да, -- рассеянно ответила она. -- И я очень рада, что ты приехал. Однако, пойдем: тебе подадут закусить.
Она пошла вперед, а он, следуя за ней, невольно глядел на ее высокую, прямую фигуру в светлой ситцевой блузе, на ее худые, острые плечи, на пряди седых волос, выбившихся из-под платка.
"Однако, как она изменилась, как постарела! -- подумал он. -- И что это?.. Горе или болезнь?"
Они прошли через залу, через гостиную и вышли на длинный, узкий балкон с толстыми, крашеными столбами вдоль балюстрады. Всюду было так же тихо и безжизненно, как на дворе. В доме веяло затхлостью; по стеклам окон и по освещенному солнцем, блестящему полу трепетали темные, легкие тени; мебель стояла в чехлах, безукоризненно белых и чистых. Перед балконом, слегка спускаясь к пруду, расстилался небольшой цветничок, в котором еще и теперь пестрели поздние астры, настурции и георгины. Вдоль берега и правее стояли деревья сада, и их поредевшая пестрая листва дрожала от малейшего дуновения, не то опасаясь за свое непрочное существование, не то стремясь как можно скорее сорваться со своих отживших стебельков и плавно спуститься на землю, на отдых, на груды таких же мертвых листьев, которые теперь покрывали аллеи мягким, золотистым ковром.
-- Ты не озябнешь? -- спросила Ульяна Петровна. -- Кажется, свежо?
Гость небрежно опустился на стул около накрытого стола, придвинул к себе тарелку с какой-то закуской и долго, прищурившись, глядел на нее.
Он был не только раздражен, но и обижен.
Он всегда считал сестру чувствительной и сентиментальной, всегда зло смеялся над ее нервностью и экспансивностью и теперь, решившись предпринять длинное путешествие, чтобы навестить ее и выказать ей свои родственные чувства по случаю смерти ее единственного сына, он уже заранее подчинился необходимости выдержать нравственную пытку притворного, рассчитанного участия. Он был убежден, что она будет рисоваться перед ним своим горем, преувеличивать его и, в свой черед, обдуманно, подробно приготовился к роли раскаявшегося, любящего брата, рассчитывая обмануть простоватую сестру и так или иначе достичь скрытой цели своего посещения.
И вдруг ему стало ясно, что играть свою роль ему не для кого и не для чего. Встреча с сестрой, сестрин взгляд и тон были так неожиданно просты и сдержанны, что он сразу почувствовал, что план его никуда не годен, что для того, чтобы обмануть эту женщину, у него не хватило бы ни терпения, ни ловкости. Он хорошо заметил ее первый протестующий жест, и этим жестом она как бы навсегда отстранила всякую попытку неискренности и притворства, а Евграф Петрович был слишком горд, чтобы пытаться обманывать тогда, когда его подозревали в обмане.
-- А я к тебе очень ненадолго, -- холодно, словно нехотя, заговорил он, ковыряя вилкой поставленное перед ним кушанье. -- Я даже не знал, будет ли тебе приятно мое общество... Мы с тобой так давно не видались, так мало знали друг о друге в продолжение долгих-долгих лет.