-- Ну, прости, не сердись, -- попросил он, удерживаясь от смеха и утирая глаза, -- очень уж ты распотешила меня... уморили... Так одобряешь? Да? -- не удержался он от шутки и опять громко, весело засмеялся. Маруся молча и серьезно глядела на него. Вдруг глазки ее просветлели, а по лицу пробежала усмешка.
-- Ну, хорошо, -- загадочно проговорила она. -- Хорошо... Запомни. -- Она опять усмехнулась и, видимо стараясь сдержать свою неровную еще, детскую походку, Маруся не без достоинства вышла из кабинета отца.
Было уже за полночь, когда Петр Сергеевич стоял в передней в модном фраке, моложавый, красивый, оживленный.
-- Что барышня? -- спросил он горничную, внимательно оглядывая себя в зеркало.
-- Почивать легли, -- ответила та и быстро отвернулась, отыскивая на вешалке шинель.
-- Вернусь поздно. Ключ у меня, не жди, -- сказал Петр Сергеевич, еще раз взглянул на себя в зеркало, и вышел.
Маруся стояла за дверями столовой. Она слышала, как закрылась за отцом дверь, как упал железный крюк, и сердце ее ускоренно, беспокойно забилось.
-- Ну, Глаша, скорей, скорей! -- закричала она и возбужденно, по-детски захлопала в ладоши.
-- Затейница наша барышня! -- сочувственно засмеялась горничная. -- Просите скорей у нашей мамзели шелковое платье черное, да косынку кружевную. Она на папеньку вашего сердита и теперь наперекор ему все сделать готова.
-- Платье? Кружева? -- рассеянно переспросила Маруся. Она прижала к груди свои тонкие худые ручки, личико ее чуть-чуть побледнело и что-то беспомощное, испуганное, нерешительное промелькнуло в глазах.