-- Что ты говоришь? Что? -- удивленно переспросил он.
-- Да, нас уж не удивить, не беспокойся, -- продолжала Маруся. -- Ты не хочешь брать меня в маскарад, потому что думаешь, что я еще ребенок. Хотела бы я, чтобы ты знал, какой я ребенок! Хорош ребенок! -- Она сильно волновалась; хорошенькое личико ее оживилось, запылало и в глазах вспыхнул задорный, насмешливый огонек.
-- Маруся! -- с напускным ужасом окликнул ее отец, но она продолжала быстро-быстро:
-- Ведь это одна только слава про пансионерок, а на самом-то деле это такой народ!.. Такой народ! Ты думаешь, мы ничего не читаем? Все читаем, не беспокойся. Это ты там отшельник какой-то, святоша, а то ведь мы мужчин тоже знаем: такие!.. И прекрасно. Мы очень одобряем, сочувствуем... Ты думаешь, пансионерки -- так уж непременно добродетель? Сам ты пансионерка, в таком случае!
-- Маруся! -- все с тем же ужасом в голосе повторил он и не выдержал: он стал хохотать. Он вытянул по ее направлению руку с указательным пальцем, сморщил лицо.
-- Прожженная, прожженная!.. -- захлебываясь от смеха повторял он. -- Ох, пощади! Уморила, Маруська!
Маруся растерялась. Глядя на отца, ей тоже захотелось смеяться, но обидная мысль, что отец недостаточно серьезно отнесся к ее словам и потешается над ней, как над маленькой, задела ее за живое: она сразу съежилась, губы ее обидчиво дрогнули, а в глазах показались слезы.
-- Ха, ха, ха! -- заливался отец. -- Так одобряешь мужчин? Одобряешь, Маруська!..
Она встала.
-- Довольно! -- вспыльчиво заявила она. -- Я не девчонка, чтобы надо мною хохотать. Не умно тоже...