-- Когда шерка с машеркой танцует? -- полупрезрительно, полуудивленно допрашивала она.
-- Так что же? Все равно. Очень весело! Премило! Для меня это невинное веселье, это чистое выражение молодости, это что-то такое непосредственное, наивное... Да! Для меня только это и могло бы быть настоящим, незапятнанным удовольствием.
-- И эти противные синявки? -- продолжала она.
-- Синявки? Не понимаю.
-- Наши пансионские классные дамы?
-- А-а! Что же? В душе они, все-таки, должно быть, славные.
-- Славные! -- возмутилась она. -- Хороши славные! Совсем ты, папа, совсем странный какой-то. Поменяться бы нам: тебе бы в пансион поступить, а я стала бы по маскарадам ездить.
Она грустно вздохнула и опустила голову, он с недоумением пожал плечами и опять зашагал по комнате.
-- Папа, -- заговорила вдруг Маруся и в тоне ее послышалась отчаянная решимость, -- я не хочу, чтобы между нами было недоразумение. Ну, да! недоразумение... Ты, кажется, думаешь, что мы, пансионерки, как во времена наших бабушек, какие-то такие неземные, наивные создания; что мы совсем ничего не знаем и не понимаем? Не беспокойся! отлично мы все знаем, отлично. У нас такие есть... Это прежде какие-то невинности из пансионов выходили, а мы, не беспокойся... мы такие... прожженные...
Он остановился и быстро повернулся к ней лицом.