Маруся отшатнулась. Глазами, полными мольбы и отчаяния, обвела она залу.
-- Где папа? Где папа? -- чуть не закричала она. Навстречу ей непрестанным однообразным движением шли маска за маской; из глазных отверстий блистали зрачки, из-под легких кружевных оборок показывался край подбородка. Шли мужчины во фраках с широкой белой грудью рубашек, одни равнодушные, скучающие, другие оживленные, с той странной, незнакомой Марусе улыбкой на губах.
-- Куда ты, малютка? -- позвал ее Строев, но она уже не слыхала его: из большого пестрого павильона грянул хор; послышались дикие, неестественные крики, словно дразня и подстрекая кого-то, понеслись они в душном, пропитанном ароматами воздухе и этот воздух, эти крики, блеск зрачков и жуткие лица мужчин слились в одно невыносимое, подавляющее общее, в один тяжелый, ужасающий кошмар. Словно не люди двигались и говорили кругом нее: навстречу ей шли все новые и новые чудовища, одно страшнее, одно враждебнее другого. Маруся прижалась к барьеру крайней пустой ложи, опустила голову и под маской ее по побледневшим щечкам быстро покатились слезы.
-- Ну, едем, скорей, -- картавил где-то недалеко от нее молодой женский голос. -- Строев пропал, едем без Строева.
-- Строев! -- с горьким чувством повторила про себя Маруся.
-- Строев!..
-- Он идет, Додо, идет, -- говорил другой голос. Маруся резким движением подняла голову: прямо перед ней, под руку с нарядной маской, стоял ее отец и, повернувшись в сторону залы, делал кому-то выразительный, призывный знак рукой.
-- Одну секунду, Додо... -- Маруся замерла. Неожиданность, радость, стыд и еще что-то грустное, горькое и обидное, как разочарование, захватили ей дух, ударили в голову. Дрожа, задыхаясь, она сорвала с себя маску, и, делая над собой невероятное усилие, бросилась вперед.
-- Папа! -- крикнула она. -- Увези меня, скорей, скорей!
* * *