"Все равно! -- тут же успокоила она себя, -- он никогда, никогда не узнает, что это была я". Строев удивленно приподнял брови, сделал круглые глаза и, словно желая лучше разглядеть ее, откинулся немого назад.
-- Вот видите, я знаю! -- не помня себя от волнения, подхватила Маруся. -- Пусть, пусть он признается! -- внутренно молила она.
-- Я? Пансионеркой? -- спросил Строев, указывая пальцем на белоснежную манишку своей рубашки. -- Ха, ха, ха!
-- Я знаю, знаю... не отрицайте, -- твердила Маруся. -- Я знаю...
-- Ха, ха, ха, -- заливался Строев, -- Ну, ты по крайней мере оригинальна.
-- По разве нельзя... нельзя заинтересоваться пансионеркою? -- с обидной дрожью в голосе чуть не крикнула Маруся.
-- Можно еще и не то, -- все еще смеясь, ответил Строев, -- но я признаюсь. -- Он наклонился к ее лицу, смех его оборвался, голос стал глуше, вкрадчивее.
-- Признаюсь, я не увлекаюсь пансионерками. -- Маруся вздрогнула.
-- Как вы смеете! Как вы смеете лгать! -- чуть не крикнула она Строеву, но его лицо, склоненное к ней, так испугало и озадачило ее, что она только глядела на него и не могла произнести ни слова. Это он? Строев? Это глядит, улыбается, говорит с ней Строев? Отчего она не узнает его? Отчего она раньше никогда не видала его таким? Тот, прежний Строев, и мил, и дорог ей, а этот, новый, только страшен и противен. Притворяется он теперь, или притворялся раньше?
-- Прелесть! -- чуть слышно, одними губами произнес Строев.