-- Ты, кажется, хочешь переучить весь мир. Твой тон с Маровым, с Андрюшей, да и со всеми прямо невозможен.
-- Но они возмущают меня, мама!
-- Кто это возмущает тебя? Все? Никто не угодил? Глупы все, ты одна умна, набралась фанаберии и лезешь учить всех.
-- Но ведь я никому ничего не навязываю.
-- В тебе не осталось не простоты, ни скромности. Под предлогом чего-то там возвышенного, ты просто зла и придирчива.
-- Зачем ты стараешься оскорбить меня, мама? -- в свою очередь горячо вскрикивала Вера. -- Оскорбить всегда легко, но оскорбление не доказательство. Я не могу высказаться, когда мы обе раздражены, а ты никогда не хочешь спокойно выслушать меня. Спокойно, без предубеждения.
-- Признаюсь, не хочу! -- притворно смеясь, говорила княгиня. -- Жили без твоих проповедей, Бог даст, проживем дальше. Глупо жили! Что же делать?..
Каждый подобный разговор, не выясняя ничего, все больше и больше отчуждал мать и дочь. Часто, сбитая с толку и огорченная, Вера запиралась в своей комнате и там наедине припоминала только что сказанные слова, удивляясь тому, что сама она, Вера, как нарочно говорила в этих случаях не то, что нужно. Она ложилась ничком на кровать и сочиняла длинные, убедительные монологи.
-- Почему ты думаешь, что я зла? -- шептала она, чувствуя, что слезы набегают ей на глаза. -- Если бы я была зла, мне бы не было обидно и больно. Ты думаешь, что я ненавижу людей? Но я ненавижу их отношение к жизни, а не их самих. Я уже потеряла это отношение и не могу опять приобрести его. Я так мелка и малодушна, что ради своего спокойствия я рада бы смотреть на все чужими глазами, но у меня что-то изменилось в душе. Я не обольщаю себя и не думаю, что я сама стала лучше, но это лучшее открылось мне. Я допускаю, что можно попирать истину, но я хочу, чтобы вы признали ее.
Всю эту ночь Вера плохо спала и мысленно много говорила с матерью. Более всего поразило девушку угаданное ею отношение Софьи Дмитриевны к намерениям Гарушина. Она слишком хорошо знала свою мать, чтобы сомневаться в том, что в ее глазах счастье дочери, ее чувства и взгляды отходили на задний план, стушевывались, а вперед, как пестрые, чванливые марионетки, выдвигались тщеславие, гордость и денежные расчеты. Этим марионеткам, годным только на то, чтобы их выбросили за дверь, должна быть принесена человеческая жертва, и Вера знала, насколько простой и естественной казалась эта жертва в глазах княгини. Именно об ней она словно забывала и заботилась меньше всего: жертва должна быть принесена.