-- Не могло быть и сомнения, -- пожимая плечами, сказал Александр.
-- Так как же? Чтобы не было притворства?
-- Признаюсь, -- продолжал Александр, -- я больше всего боялся слез. Это тоже русская манера... Никогда не хожу в русскую драму, потому что там, как появится героиня, так и начнется нытье. В конце концов, мне всегда кажется, что у меня болят зубы... И тон приподнятый, и бездна благородства!
-- Да ты про княжну-то говори, про княжну.
-- Что же говорить? Если хотите, говорит, я не буду спрашивать, зачем вы на мне женитесь, но я хочу, чтобы вы знали, что для себя лично я, быть может, предпочла бы смерть, чем замужество с вами. Но моя смерть не избавит моих родителей от бедности. Заметь себе, сейчас драма: смерть, избавление, постылый брак... Спасибо хотя за то, что держала она себя прилично, и слез не было.
-- От бедности не избавит? -- переспросил старик и судорожно улыбнулся.
-- Просила, чтобы пока не объявлять: старый князь нездоров. Я сам против открытого положения жениха. Всегда находил его смешным и глупым. Я сейчас же уезжаю в Петербург, шесть недель на разные необходимые приготовления... Тем временем поправится князь, и мы обвенчаемся... Только скромно, без всякой помпы, прошу тебя.
Петр Иванович заметно волновался, лицо его оживилось, и руки слегка вздрагивали.
-- Отчего бы не объявить до твоего отъезда? -- спросил он. -- Князь не настолько болен. Я хотел бы дать потом обед... Я уже все обдумал... Я убежден, что Баратынцевы не отказались бы приехать ко мне теперь. Как? Что?
Александр нахмурился.