-- А мне все равно! -- сказал Комов. -- Мой приятель писал и просил его принять. Я принял, как мог. Разговаривали, конечно. А что, Прасковья Викторовна, я хотел тебя спросить, да забыл: ты не заметила -- я ему ничего резкого не сказал?
-- Что ты! -- испуганно ответила Прасковья Викторовна. -- Разве что без меня. Кажется, ничего.
Вечером, когда Комов лег спать и потушил свечку, перед ним вдруг встала фигура Айвакова.
"А что, я ему ничего резкого не сказал?" -- вспомнил он свой вопрос.
"Отчего я не сказал! -- с тоской и сожалением подумал он. -- Ну, хотя бы не резкость, а что-нибудь -- ну, что-нибудь откровенное, искреннее? И когда он спросил: отчего я не служу? Боже мой, что я ответил! И зачем? Почему? Если бы еще я, действительно, ждал от него чего-нибудь, добивался бы того или другого. Если бы у меня; была цель! А то -- ничего! Так -- здорово живешь! Трясся на тележке, бегал, высунув язык, лгал, принижался. Ведь если бы он даже предложил мне: "просите у меня, чего хотите", мне бы нечего было попросить. Без цели! Даже без всякой цели!"
Он поднялся на подушках и вытер лоб платком.
"А что же жена, -- подумал он, -- не заметила или притворяется?"
-- Прасковья Викторовна, -- позвал он, -- а ты, действительно, уверена, что я не сказал генералу ничего неприятного? Меня это, конечно, не беспокоит, но зная свою натуру...
-- Нет, нет! -- сонным голосом сказала Прасковья Викторовна, -- ты был очень любезен.
-- Любезен, -- обидчиво и раздражительно подхватил Илья Федорович, -- уж не хочешь ли ты этим сказать, что я заискивал у него? Подслуживался?