Агринцев уважал Рачаева за его несомненную талантливость, а его откровенность и искренность забавляли его и успокоительно действовали на его нервы.
Он даже слегка обрадовался, когда, вскоре после похорон Зины, доктор вошел в его кабинет и, по обыкновению не здороваясь, сел против него на кресло.
-- Я зашел предложить тебе одну комбинацию, -- заговорил он. -- Я еду на несколько дней в Крым; везу одну больную, которая не решается пуститься в путь без меня. Я пошел на это условие, потому что я могу попутно устроить одно дело... подковать одного богатого купчину, который обещал солидный куш в пользу санатории, в случае если его сынок поправится в Крыму. Словом, безразлично, зачем бы я ни ехал, но я хочу, чтобы ты ехал со мной.
-- Зачем это нужно? -- спросил Агринцев.
-- Тебе это будет полезно. О деньгах не беспокойся. На этот раз они у меня есть.
-- Нет, я не поеду! -- решительно сказал Семен Александрович. -- И я откровенно скажу тебе, Василий Гаврилович... Тебя это удивит, возмутит, может быть... Но я тебе откровенно скажу: меня очень тяготят заботы о моей особе. Мать, Вера, Екатерина Петровна -- все заботятся, тревожатся, ходят около меня на цыпочках, подслушивают у моих дверей. Все вы думаете, что я убит горем, что я несчастлив свыше меры, и если бы я стал возражать, меня бы сочли за помешанного или за лгуна. Но пойми хотя ты, что я не нуждаюсь ни в чьем уходе, что мне стыдно... стыдно за себя...
Он вскочил и начал ходить по комнате.
-- Видишь ли ты, -- продолжал он, -- я лежу здесь уже несколько дней, лежу и думаю. Сперва я удивлялся своему спокойствию, своему равнодушию... Я обвинял себя в бессердечии, в том, что я никогда не любил жену... Теперь я начинаю смутно понимать правду. Я мог бы, понимаешь да, я мог бы чувствовать себя несчастным в той мере, в какой вы все, окружающие, считаете это нужным в моем положении, но мой анализ еще сильнее моего воображения, моих нервов. Анализ -- это сознание. Я не могу слышать пения, музыки, я ужасаюсь, когда представляю себе мертвое лицо Зины, я слышу ее голос по ночам. Другому этого было бы совершенно достаточно, чтобы вообразить себя глубоко огорченным. Я сознаю в этих ощущениях только внешние проявления нервной системы, и я прихожу к заключению, что настоящего, душевного горя -- у меня нет! Отчего нет? Существует ли оно вообще? Существуют ли вообще те высокие понятия, которые мы так звонко определяем словами: душа, любовь, правда? Есть ли в нас, кроме физической жизни, та духовная жизнь, о которой мы так много толкуем?
Рачаев долго молчал.
-- Я не понимаю, чего ты требуешь? -- наконец сказал он. -- Если у кошки отнимут котят и забросят их, она долго ищет их и выражает свою тоску мяуканьем. У кошки это состояние называется инстинктом, у человека -- горем. Если ты сам признаешь, что у тебя сильно расстроены нервы, надо лечить их, а лучше всего предпринять путешествие.