-- Как это все просто! -- с горечью воскликнул Агринцев. -- Ты уперся на своей чисто-материальной точке зрения и не хочешь видеть ничего дальше. А я, -- прибавил он и вдруг остановился среди комнаты и провел рукой по глазам, -- я... мне кажется, что я долго был слеп, и вот глаза мои открываются, и я начинаю различать все такое странное и необычное...
Он стоял неподвижно и глядел перед собой остановившимся, расширенным взглядом.
-- Так едем, что ли? -- спросил доктор.
Агринцев слабо усмехнулся и покачал головой.
-- Нет, оставь меня! -- тихо сказал он. -- И знай, я жалею, что сказал тебе то, что сказал.
Ночью Агринцев вскочил в внезапной тревоге. Он опять ясно слышал голос Зины. Она звала его жалобно и протяжно. Опомнившись и сообразив, что идти ему некуда, Семен Александрович улегся вновь, попробовал уснуть, но спать уже не мог. Он представлял себе жену: хрупкую, нежную, боязливую, какой она была при жизни, и мучительная жалость сжимала его сердце при мысли, что она лежит теперь на кладбище, в темной, сырой могиле.
-- Но она не чувствует ничего! -- утешал он себя. -- Она не страдает, не боится.
В квартире все спали, и в безмолвной тишине ему еще чудился звук замершего зова, робкая, таинственная жалоба, чего не могло быть. Независимо от его воли, картина последней ночи всплыла в его воображении. Он увидал спальную в тусклом освещении лампы, загороженной нотной тетрадью, кровать Зины и ее самоё, полусидящую, с искаженным от физической муки лицом, с прядями спутанных волос на лбу и у правого уха. Глаза ее глядели бессмысленно, почти дико.
-- А который час? -- услыхал он ее прерывающийся, странный голос.
-- Первый, Зина, -- ответил он.