-- Куда ты? -- громко окликнула его Анна Николаевна.
-- Не беспокойся, мама, -- спокойно ответил он, -- я здесь больше не нужен. Я хочу лечь, заснуть...
Он знал, что мать не поверила ему, и понял, что он не только не успокоил, но еще сильнее встревожил ее за себя, и, стараясь исправить свою ошибку, Семен Александрович вернулся, поцеловал мать в лоб и улыбнулся усталой, виноватой улыбкой.
-- Ведь мы знали, -- тихо сказал он, -- знали, что это должно было случиться... Теперь она больше не страдает... Не надо тревожиться, мама, я вовсе не малодушен; я сильнее, чем ты думаешь.
Он опять поспешно повернулся, прошел через гостиную, освещенную мутным светом раннего северного утра, и плотно закрыл за собою дверь кабинета.
-- Кончено! -- сказал он, стоя у окна и глядя на безлюдную, грязную от осенней изморози улицу. И ему пришло в голову, что когда он раньше думал об этом неизбежном конце, ему страшно было представить себе то, что он должен будет перечувствовать в этом случае. А на деле чувствовал он совсем иначе, чем предполагал. -- Где же мое горе? -- с недоумением допрашивал он себя. -- Действительно ли я огорчен? Отчего у меня это сознание пустоты... пустоты и в голове, и в душе? Неужели я недостаточно любил ее? Неужели и вовсе не любил?
Он стоял и смотрел, и когда откуда-то, издали, донеслись до его слуха заглушенные истерические рыдания, он только повернул голову, внимательно прислушался и по лицу его пробежала легкая, судорожная гримаса.
"Это Вера плачет!" -- догадался он.
Он не лег и не спал; и на другой день он чувствовал себя равнодушным и спокойным. Когда он ловил на себе тревожные взгляды сестры или матери, он вспоминал, что они имеют достаточное основание считать его глубоко-несчастным, и тогда, с явным чувством стыда за свое безразличие, он сознательно принимался играть ту роль, которая более всего подходила к настоящему положению: он хмурил лоб, болезненно сжимал губы, он старался растрогать самого себя, а чувство его молчало, и в глубине души он ощущал спокойствие и пустоту.
К вечерней панихиде собралось много родственников и знакомых. Семен Александрович сидел в своем кабинете, прислушивался к неясному шороху и шепоту в гостиной, где стояла покойница, и ему казалось странным, что он имеет право не принимать гостей с обычной приветливой и любезной улыбкой, что если он не воспользуется этим правом -- он возбудит толки и недоумение. Ему казалось странным, что одна роль, привычная и знакомая, должна была сознательно смениться другой, что общество так же требовало этой второй роли, как и первой, и он должен был подчиниться этому требованию из приличия, из уважения к памяти своей жены. Когда служба началась, он открыл дверь и, стараясь не глядеть на толпу молящихся и чувствуя на себе их любопытные взгляды, прошел через комнату, к тому месту, где стояли мать и сестра, и, прислонившись плечом к стене, низко опустил голову.