Пел хор певчих. Хор с детскими голосами, чистыми и высокими. И от этого пения, от возгласов священника, запаха ладана и тихого потрескивания восковых свечей веяло таким неотразимым впечатлением скорби, бессилия и смирения, что Семен Александрович сперва удивленно поднял голову, оглянулся, и в первый раз отчетливо понял то, что случилось, в первый раз ощутил не горе, не сожаление, а яркий ужас, ужас, от которого хотелось защищаться, бежать. В углу, за жардиньеркой, стояла фигура женщины в черном платье. Она плакала, закрыв лицо платком, и в ту минуту, когда Семен Александрович, оглянувшись, заметил ее, она отняла платок от лица, и его взгляд, полный ужаса, встретился с ее покрасневшими, заплаканными глазами.
"Неужели она? Катя? -- подумал Семен Александрович, теперь уже внимательно вглядываясь в знакомое, милое лицо. -- Катя вернулась!"
Женщина в черном заметно заволновалась, густо покраснела и потушила свечу, которую держала в руках.
"Она вернулась и не была у нас ни разу", -- продолжал соображать Семен Александрович. Внезапное возбуждение его сразу прошло. Он слышал пение, смотрел прямо перед собой на угол гроба, на черный креповый бант паникадила; лицо его еще выражало судорожную, нестерпимую боль, но он уже опять не чувствовал ее, и, радуясь тому, что никто не может знать его мыслей, думал о постороннем, о том, что странным образом отвлекло его от его первого, жгучего порыва отчаяния.
Он думал о Кате, о Екатерине Петровне. Когда они оба были еще детьми, они жили в Москве в одном доме, и так как матери их были очень дружны между собой, то дети постоянно были вместе, и учились, и играли сообща. Катя была на два года моложе Сени, но, когда ей минуло шестнадцать лет, она, полная и красивая, казалась уже взрослой женщиной перед высоким, худым, как жердь, безусым юношей, который только что скинул свой гимназический мундир и как-то особенно неуклюже носил свое первое статское платье. Дружба молодых людей незаметно ослабла. Катя, всегда любившая общество и развлечения, рано кончила учиться, справедливо рассуждая, что богатой девушке не нужно никаких дипломов и аттестатов. Все ее время уходило на выезды, приемы и экскурсии по магазинам; а когда она, наконец, объявила Семену Александровичу, что выходит замуж за одного блестящего, красивого офицера, тот выслушал эту новость без всякого удивления и только презрительно пожал плечами.
-- Два сапога -- пара! -- сказал он. -- А я никогда не думал, что из тебя выйдет такая пустая, светская бабёнка.
Катя обиделась.
-- Посмотрим, что-то выйдет из тебя? -- запальчиво ответила она. И, стараясь придать своему лицу как можно более насмешливое выражение, она прищурила глаза и сморщила губы. -- Писатель! -- с обычным смехом закончила она.
Катя вышла замуж и уехала с мужем в Петербург, а Семен Агринцев так увлекся студенческой жизнью, кружковыми интересами, новыми знакомствами и впечатлениями, что совсем не вспоминал о своей прежней подруге, и даже не ответил ей на то единственное письмо, которое она написала ему через год после своего отъезда. Она описывала свою жизнь, свою квартиру, свою обстановку...
"Хорошо? -- спрашивала она. -- Ведь это венец всего, о чем может мечтать пустая, светская бабёнка. Но я скажу тебе то, в чем ни за что, ни за что не признаюсь даже маме: мне скучно, Сеня! Мне хочется назад, к вам, в Москву. Мне хочется, чтобы этого года никогда не было в моей жизни. Не говори об этом никому. Знаешь, я поняла, что ни один человек в мире не может вполне, до конца, понять другого. Ему всегда будут мешать или любовь, или неприязнь, или равнодушие. Ты вдумайся в это, и ты поймешь -- одиночество! У меня теперь такие странные мысли! Я иногда представляя себе, что я в Москве, у мамы, и рассказываю ей все, все, думаю и чувствую, и тогда я всегда плачу. И это несправедливо, потому что меня жалеть не стоит, а жалею я себя через ее любовь"...