Дальше все было зачеркнуто и в самом конце страницы расплылся большой, бледный клякс. Агринцев прочел это письмо два раза, решил, что выражение: "жалеть себя через чужую любовь" хотя приблизительно понятно, но не совсем удачно, и не только никому не сказал о том, что Катя скучает и поняла, что такое одиночество, но даже сам забыл о ее признании.
Катя недаром дразнила его "писателем". Он, действительно, писал стихи и даже целые повести, которые раньше тщательно прятал ото всех, а теперь читал своим товарищам, спрашивая у каждого порознь, что бы он подумал о таком произведении, если бы встретил его на страницах одного из ежемесячных журналов. Он мучился желанием отправить свою рукопись в редакцию, но все не решался и откладывал со дня на день.
Годы шли незаметно. От Кати уже давно не было ни писем, ни известий. Семен Агринцев кончил курс университета и получил место в одном из департаментов. Пришлось переезжать в Петербург. И вот здесь они вновь встретились с Катей и стали часто бывать друг у друга.
-- Господи! Как все изменились! -- удивлялась Катя, глядя попеременно на Семена Александровича и на Веру, его сестру. -- Верочка -- молодая девушка, Сеня... Помните, какой вы были длинный, худой, неловкий!
Она смеялась, а на глазах ее навертывались слезы.
-- Милая Москва! Я вспоминаю о ней, но уже ни за что не хотела бы вернуться туда. Мама умерла, вас там нет, и точно уже никого нет, и вся она теперь чужая.
-- Ах, не нравится мне ваш Петербург! -- с добродушным раздражением говорила Анна Николаевна Агринцева.
-- А я привыкла! -- задумчиво ответила Катя. -- Конечно, это только глупая фантазия, а мне вот кажется, что в Петербурге легче живется таким людям, у которых нехорошо, тяжело на душе. В Москве как-то все открыто, все явно, все на людях, а здесь... вечная темнота... И все в этой темноте тайно, все скрыто, и всякому дело только до себя.
Она живо интересовалась литературными занятиями Агринцева, который теперь уже печатал свои произведения, и когда тот приходил к ней читать какую-нибудь только что написанную повесть, она, слушая его голос, не сводила с него глаз, и часто в этих глазах можно было прочесть удивление и грусть.
-- Так вот вы какой стали! -- задумчиво говорила она и улыбалась ему ласковой, застенчивой улыбкой.