Иногда, являясь к Агринцевым, она проходила в комнату Анны Николаевны, и тогда из-за плотно закрытой двери долго слышался ее возбужденный, негодующий голос. В таких случаях она уезжала домой, не повидавшись ни с Семеном Александровичем, ни с Верой, а Анна Николаевна потом долго казалась озабоченной, и, как бы в ответ на свои собственные размышления, укоризненно покачивала головой и вздыхала.

-- У Кати нелады с мужем, да? -- допрашивал Семен Агринцев.

-- Ах, нехорошо! -- уклончиво отвечала Анна Николаевна. -- Ну, положим, его поведение с женой одобрить нельзя, но в наше время жёны умели терпеть, переносить... из избы сору не выносили. Я стала Кате говорить, что смириться надо, с терпением крест нести, а она -- как расхохочется мне прямо в глаза!.. Давно бы, говорит, я его бросила, да мне маму жалко было. Я, говорит, от мамы все скрывала. Теперь я свободна, а знаете, что меня держит? -- ненависть! Гляжу на него, чувствую, как эта ненависть у меня в душе поднимается... Лицо у него такое самодовольное, выхоленное, ногти розовые... он их каким-то лаком покрывает... И такая мука, и такое наслаждение -- эта ненависть! Начну говорить, и сама не знаю, откуда у меня такие слова ядовитые, злобные. Знаю, что если бы я ударила его, ему бы не так обидно было, -- а он молчит, улыбается. Выгнала бы его, кажется; а не выдержит он, уйдет сам, -- останешься опять одна. А как жить одной, когда ни любить, ни ненавидеть некого?..

Однако, Катя потом недолго прожила с мужем. Летом она гостила в деревне, у Агринцевых, а осенью наняла себе небольшую квартиру, убрала ее так, что вся она стала похожа на мягкое, душное гнездо, и сразу круто оборвала все прежние знакомства и изменила образ жизни. Бывала она только у Агринцевых и принимала у себя только их. Целыми днями лежала на диване и читала романы. Наружность ее тоже изменилась: она похудела и побледнела в лице, в глазах ее появилось новое, ласковое, застенчивое выражение, и вся она затаилась в себе, стихла, как будто стала добрее и женственнее.

Семен ходил к ней почти каждый день, и каждый раз она радостно, почти восторженно встречала его, окружала его знаками самого утонченного внимания, и как бы скромен ни был молодой писатель, он не мог не заметить, что подруга его детства чувствует к нему не простую дружбу, а все сильнее и сильнее любит его настоящей, романтической любовью. Он не разделял этой любви, но она льстила ему, и ему было приятно сознавать свою силу и власть. Ему никогда не было с ней скучно: они читали, обсуждали прочитанное и потом незаметно переходили к общим вопросам или к отвлеченным рассуждениям. Катя любила говорить о чувствах и особенно о любви.

-- Любовь -- уже сама по себе счастье, -- говорила она. -- Если бы я полюбила, я молила бы у судьбы только одного: чтобы любимый мной человек не исключал меня из своей жизни. Пусть бы он не платил мне взаимностью, я бы не чувствовала себя несчастной, лишь бы я могла быть ему другом, помощницей, поверенной, слугой... Что бы ни дала мне моя любовь -- радость или страдание, все было бы мне одинаково дорого, и не было бы жертвы, не было бы подвига, на которые я не пошла бы с радостью и благодарностью. Требовала бы я только одного -- искренности, -- искренности без сострадания, без пощады, потому что ничто так не утомляет, как сострадание без любви, -- ничто так не озлобляет, как неразделенное чувство, которое надо щадить.

Она говорила и глядела на него своими выразительными, восторженными глазами, а он не умел ответить, и оба выдавали свою тайну: она -- что все сказанное относилось только к нему; он -- что принимал ее слова на свой счет.

В течение той же зимы Семен Александрович встретился с Зиной и через несколько месяцев женился на ней. Катя уехала почти на целый год за границу, а когда вернулась, -- сейчас же пришла к Агринцевым, и казалась такой веселой и оживленной, что у Анны Николаевны возникли тревожные опасения. Она даже улучила минутку и спросила ее:

-- Ну, что, Катя? Не собираешься опять замуж?

Молодая женщина весело рассмеялась.