Прошло несколько дней. Агринцев лежал на диване, курил и думал о том, что бы произошло, если бы Зина могла, чудом, вернуться на землю. Все родные и знакомые и даже он сам уверили бы ее, что он сильно тосковал о ней и едва не сошел с ума. Успокоившись и попав в прежнюю колею, он сам убедился бы в том, что испытал большое горе, и, описывая чувства одного из героев своего романа, восклицал бы по-прежнему: "Он любил ее высшей, духовной любовью!" или: "Душа его была чиста и прозрачна, как хрусталь!"
Ему хотелось смеяться или плакать, но дверь отворилась, вошел Рачаев и, не здороваясь, тяжело опустился в кресло.
-- Что ж, дурь прошла? -- спросил он серьезно.
Агринцев молчал.
-- Я же говорил тебе, что ты ненормален, -- продолжал доктор. -- Пойми: нельзя тебе обижаться, когда тебя называют глупым, потому что ты на самом деле глуп.
-- Оставь свои шутки! -- попросил Семен Александрович, удивляясь тому, что он искренно рад видеть человека, которого еще недавно едва не возненавидел.
-- Вот, кстати, заметь, -- продолжал Рачаев, -- всегда много охотников обращать в шутку то, что для них нелестно. Скажешь кому-нибудь искренно горькую правду, а он сейчас: "Ну, что за шутки!"
-- А почему я глуп? -- улыбаясь, осведомился Семен Александрович.
-- Ты болен -- и не хочешь лечиться.