-- Ах, да? Я болен? Ну, вот и прекрасно! -- заволновался Агринцев. -- А я-то, болван, стараюсь разрешить какие-то вопросы, -- мучаюсь противоречиями, -- с ужасом думаю о том, хватит ли у меня сил освоиться с тем новым освещением жизни, которое теперь открылось мне!..
-- Попросту говоря, ты хандришь, -- поправил его доктор. -- У меня был пациент, больной аневризмом. О чем бы ни шла речь, он непременно заканчивал ее мрачными предсказаниями и предположениями. "Нет, знаете ли, плохо! Как бы не того... Плохо!" У меня был знакомый, который всю жизнь безотчетно радовался чему-то и всегда повторял: "Все к лучшему! Все в жизни к лучшему! А ей Богу так!"
Агринцев нетерпеливо мотнул головой.
-- Правда только одна! -- сказал он. -- Высшее и единственное преимущество человека -- это разум, и этот-то разум открыл мне глаза.
Он сел на диван и охватил голову руками.
-- Ты не поймешь! -- с порывом отчаяния заговорил он. -- Чтобы понять, надо перенести один из тех ударов, которые разом обрывают привычную жизнь. Да! В этой жизни, которую ведешь незаметно, механически, изо дня в день, есть что-то отупляющее, гипнотизирующее. Привыкаешь к себе, привыкаешь к своим мыслям, к своим ощущениям. Привыкаешь -- и даже уважение к себе чувствуешь. И как не быть довольным собой, когда и умственные, и общественные интересы, и духовные запросы -- все налицо. И вдруг -- обрывается какая-то невидимая нить, происходит что-то таинственное, непостижимое. Мир остался таким же, как и был, но для тебя в нем не осталось камня на камне: жизнь, люди, их отношения, понятия -- все выступает теперь в ином освещении. Ты обращаешься к своим духовным запросам, ты убежден, что с этой стороны тебе нечего бояться ни измены, ни слабости; ты еще веришь в свою личность, в свою душу -- и тут-то тебя ожидает самый жестокий удар. Разум указывает тебе на ничтожество, на возмутительную грубость жизни, в которой человек претерпевает все физические законы, несет постыдную тяготу телесных потребностей, болезней, разложения... А дух, этот великий, бессмертный дух не в состоянии подняться над землей и вместо силы -- предлагает экстаз, вместо оплота -- иллюзию и обман.
Он замолчал, а Рачаев пристально глядел на него и думал. Когда он был озабочен каким-нибудь вопросом, он дышал громко, как во сне, а на лбу его выступали две глубокие морщины.
-- Да, так вот оно что! -- заговорил он, наконец, медленно и веско. -- Реять тебе захотелось! Подняться над землей! Это с плотью-то и кровью. Подняться! Были на свете и посейчас есть мученики, фанатики, столпники. Те ни во что не ставили свою плоть, презирали ее, наслаждались мучениями. Разберись, и ты откроешь тот же гипноз, высшую экзальтацию жизни. Вот тебе подъем. Вот тебе исход из того рабства, которое так тяготит тебя. Но ведь ты требователен не к себе, а по отношению к себе. Ты затвердил, что у тебя, не пар, как у кошки, а душа, и ты требуешь, чтобы эта душа, без всяких усилий с твоей стороны, вознесла тебя превыше облака ходячего. "Если она есть, так пусть действует!" -- ведь вот как по-твоему. Отсюда и недовольство жизнью, и презрение к законам природы, и возмущение, и пр. и пр. А ты реять-то забудь! Это дело тебе не по плечу, так ты и не гонись за ним. Если уже не можешь писать свои романы, займись наукой. Медициной не хочешь -- ну математикой, химией...
Агринцев опять безнадежно махнул рукой.
-- Нет? Не хочешь? И это ниже твоего достоинства?