-- Руку... -- шепнул ему кто-то. -- Руку!
Он бессознательно повиновался. Весь содрогаясь от ужаса, коснулся он губами закоченевшей, жесткой ручки, и в эту минуту он не чувствовал ни горя, ни сожаления, не чувствовал никакой связи с этим жалким, отжившим телом, которое должны были опустить и зарыть в землю.
Когда он вернулся домой, в гостиной все было прибрано, и комната приняла свой прежний вид. Он подумал и о том, что Зина уже не больна, не страдает, и о том, что ему больше не надо ухаживать за ней, сидеть около нее днем и ночью, -- и ему показалось странным, что он свободен, что он может располагать своим временем так, как захочет. Он вспомнил о повести, которую начал писать до ее болезни, и невольно стал припоминать написанное. В окно, около которого он остановился, неожиданно скользнул луч солнца, -- и в комнате, и на улице вдруг сделалось светлее и оживленнее.
"А зачем писать? -- подумал вдруг Семен Александрович. -- Разве я в силах передать словами хотя бы то, что я переживаю, что я чувствую сам? Чувство так сложно, так индивидуально, а люди привыкли к простым, ясным определениям. Чтобы писать, надо придерживаться известной условности... И я сам, незаметно для себя, придерживался ее. Отчего, например, я никогда не замечал, что природа жестка и бездушна? Вот светит солнце... Разве этот свет может радовать кого-нибудь? Он так же механичен, как свет лампы или свечи".
Он прошел в кабинет и лег на диван.
"Если бы я стал писать, -- продолжал рассуждать он, -- мог ли бы я, по-прежнему, с спокойной совестью употреблять слово душа? Верю ли я сейчас в душу? Зина любила меня, любила мою душу; она так именно выражалась. А я даже не уверен в том, есть ли у меня что-нибудь действительно свое. Я не уверен в том, что я люблю, когда я люблю; что я страдаю, когда я страдаю. Я должен наблюдать за собой, я должен скрывать свои мысли, чтобы не оскорбить памяти жены. Памяти жены! Зины! А я думал, что я живу только ею, только для нее!"
Весь день он лежал и думал. Он слышал, как пришла Катя, и знал, что она долго сидела у Анны Николаевны. Чьи-то осторожные шаги приближались к его кабинету и останавливались у двери. Кто-то хотел и не решался войти. Когда начало смеркаться, Агринцев встал и зажег лампу. В верхней квартире, над потолком, кто-то с увлечением заиграл модный вальс. И вдруг перед глазами Семена Александровича отчетливо, снова ясно выступило мертвое, желтое, незнакомое личико, с отвисшей челюстью и темными пятнами у носа. Он зажал уши и бросился ничком на подушку дивана.
У Агринцева был приятель, доктор Рачаев. Анна Николаевна и Зина не любили его. Причины этого нерасположения были следующие: как-то, за вечерним чаем, Анна Николаевна обратилась к Рачаеву и сказала:
-- Сеня не рассказывал вам? Какой успех!
Доктор удивленно поглядел на нее.