Руки его опускались, колени слабели, и выпученные глаза принимали такое выражение ужаса, будто ему только что объявили смертный приговор.
Через несколько минут он уже мчался разыскивать Александру Ивановну и пугал ее своим неожиданным, стремительным появлением.
-- Реестрик пожалуйте! -- говорил он, протягивая листок бумаги и жадно и жалко заглядывая ей в глаза.
-- Какой реестрик?
-- Всей посуды реестрик: сковород, кастрюль.
-- Зачем мне?
-- Для порядку-с.
Она брала, просматривала для виду и качала головой.
-- Эх, Артамон! -- говорила она. -- Несносный ты, глупый, пропащий человек! А я верила, что ты не будешь больше пить; я тебя простила. А ты что делаешь? Что? Неблагодарный ты, бессовестный, бессердечный. Стыда у тебя никакого нет и ничего нет. Надоел ты мне и противен ты мне до крайности...
Артамон слушал и можно было подумать, что впечатление, которое производили на него эти слова, было более всего похоже на впечатление от очень красивой и печальной музыки: они вызывали в нем и боль, и наслаждение, и близость слез, и боязнь, что эта мука скоро кончится, что опять все будет, как всегда.