-- Да ведь он, нельзя сказать, он работает, -- вступалась за него горничная.
-- Он в суп сахару вместо соли посыпал! -- чуть не плача, говорила Александра Ивановна.
-- Ошибки с кем не бывает! А он ничего. Сейчас посуду чистит. Конечно, нетрезвый. Уж как станет плакать и жене письмо писать, значит, нетрезвый. Акулька у него письмо стащила, и в людской Степан разбирал. "Феклуша моя, -- пишет, -- Феклуша, сердце мое, вспомни, как мы с тобой стояли и золотые венцы над нами держали". Уж так-то складно!
Горничная отвертывалась и вытирала глаза.
-- А Костеньку нашего как он жалеет, -- продолжала она. -- Намедни, пьян-пьян, а пробрался в кусты к нему под окошко, да потихоньку от француженки первых ягодок земляники ему передал. Еще никто ее не видел, а Артамон Костеньке нашел. И птичек он для него ловит, и палочки вырезает, и корзиночки плетет. Не допускают его к нему, а он в кустах засядет, ждет. Если Костенька ему что прикажет, то он рад, рад!
-- Ах, наказание мое! -- вздыхала Александра Ивановна. -- Пусть Акуля приглядывает за ним, когда он готовит. Да не докладывайте вы за столом, чего нет; а нет, так и раздобыть можно, к Авсеевым, что ли, дослать.
Насколько барыня избегала встречаться с Артамоном, настолько сам Артамон искал случая попасться на глаза барыне. Кажется, его постоянно томило опасение, что она сердится на него, что отношение ее к нему изменилось, и он стремился или рассеять этот страх, или удостовериться в его основательности.
-- Сердится на меня барыня? -- спрашивал он.
-- Мало того, что сердится, расчет тебе готов. Собирайся! -- отвечали ему.
Он никогда не мог привыкнуть к этой шутке.