-- Или пойдешь барину представляться? -- спрашивали его.
Он молчал. И никогда никто не мог понять, почему он так боялся барина и так благоговел перед ним: из-за того ли, что он носил его старые пиджаки и фраки, из-за того ли, что он щедро получал от него на чай, или из-за того, что тот никогда не сказал ему ни слова, не проявил к нему никакого чувства и был ему так же чужд и непонятен, как если бы жил на другой планете.
"А ведь раньше простой был, как Костенька, -- удивлялся он. -- И ведь сынок нашей барыни".
Свое воздержание Артамон ставил себе в большую заслугу и, когда барин уезжал, вознаграждал себя за него в полной мере, причем уже не стыдился, а пил гордо, с сознанием своего права, так что даже позволял себе роскошь пошуметь и поскандалить.
-- Сам барин мне на водку пожаловал, -- говорил он. -- Разве он не понимает? Он все понимает! "Вижу, -- говорит, -- Артамоша, жизнь твоя не легка есть. Вижу, -- говорит, -- старание твое и вижу страдание твое. Все вижу! Гордость, -- говорит, -- в тебе велика, Артамоша. Пышной ты жизни человек, и сердце в тебе большое и тяжелое. Нельзя, -- говорит, -- тебе не пить. Посему жалую тебе пять целковых на водку".
-- "Все вижу и все понимаю", -- продолжал фантазировать Артамон и часто плакал от умиления.
-- Вот барин! Вот образованный-то человек! Наскрозь все видит, а не то что...
Осенью Артамон уходил в город.
-- И не являйся больше! -- решительно говорила ему Александра Ивановна. -- Ни за что больше не возьму! Слышишь! Надоел ты мне так, Артамон, что сил моих нет.
-- Не приду-с! -- мрачно обещал Артамон. -- Думаю в городе ресторацию открыть.