-- Шалю! -- отвечал по привычке мальчик, но сострадательная нежность матери действовала на его нервы и жалобила его.
-- Ты у меня плохонький! И тебе не легко! И у тебя часто не весело на душонке, мой мальчик!
И случалось, что, тронутый ее жалостью и непонятными еще для него словами, Гриша вдруг начинал рыдать на ее плече.
-- Что ты? о чем ты? -- испуганно допрашивала его мать и трогала его голову, чтобы узнать, нет ли жару.
Но Гриша сейчас же успокаивался и уходил. И не успевал он дойти до двери, как уже забывал о своих беспричинных слезах, занятый какой-нибудь новой интересной мыслью. Что-то еще вздрагивало и всхлипывало в груди, а он уже радостно нащупывал в кармане забытую веревку и соображал, какое бы сделать из нее наилучшее употребление.
-- -- --
А между тем первое серьезное горе уже висело над его головой.
В одно утро отец, не отрываясь от газеты, сказал маме через стол:
-- Да... ты знаешь? За Игнатом приехали!
-- Приехали уже? -- испуганно переспросила мама и, словно обдумывая что-то, опустила на стол недопитую чашку.