-- Да я что же, Анна Герасимовна? я ничего,-- сконфуженно оправдывался Игнат.-- Если бы я его дурному учил...
-- Еще бы тебя в учителя! -- презрительно замечала няня.-- Иди, баловник, иди!
Гриша повиновался; но, чтобы подчеркнуть свое неудовольствие, шел не рядом с няней, а сзади ее, и преувеличенно надувал губы.
-- Зачем Игната обижаешь? -- наконец, лаконически спрашивал он.-- Что он тебе сделал?
-- А разве он тебе компания? -- горячо возражала няня.-- Тоже кучер! Одно слово, что кучер. Разве у нас раньше такие-то кучера были? Просто мужик косолапый. Идет, голову повесит, морда вся в волосах, так что и глаз не видно.
-- Врешь! видно! -- сердито вскрикивал мальчик.
-- Ну, спасибо, голубчик, спасибо, батюшка, что свою старую няньку на мужика променял! Мужик косолапый милее няньки сделался! -- обиженным тоном говорила няня.-- Спасибо, вот уж спасибо, родной!
-- Да разве я сказал? Ну! -- со слезами в голосе защищался Гриша.
Эти частые ссоры, всегда быстро оканчивавшиеся полным примирением, не проходили, однако, бесследно; запрещенная привязанность приобрела цену и силу всего запрещенного. Более чем когда-либо тянуло Гришу к Игнату, но, боясь огорчить няню и вызвать ее законную ревность, мальчик хитрил, закупал старуху лаской, нервничал и весь разгорался от радости и волнения, когда ему удавалось обмануть бдительность няни и скрыться в спасительной темноте каретного сарая. Тогда он опять говорил, спрашивал, лазил, а Игнат следил за ним, и странная нежность сквозила в его угрюмых печальных глазах под беспорядочно нависшими бровями.
-- Идет! Анна Герасимовна идет! -- шептал он иногда, лукаво улыбаясь. Гриша пугался, потом оба смеялись.