-- A я не могу осудить ее, -- говорила она, -- может быть, нам, матерям, это и кажется жестоким, но дети имеют полное право хотеть жить иначе, чем мы. Мне тяжело, что Маша далеко от меня, что я не могу помочь ее нужде, поддержать ее, пока ей это так нужно. Но чем она виновата передо мной? Чем? Чем?
-- Ну, а я осуждаю ее! Осуждаю! И ни капельки не жалею! -- кричала тетя Надя, размахивая папиросой. -- Если бы она умела хотеть нравиться и приспособляться... А это -- гордость, я скажу -- И эгоизм! И... неприлично для девушки из дворянской семьи.
Таня недружелюбно оглянулась на тетю Надю и побежала дальше. В коридоре она столкнулась с Маришей, которая несла из комнаты Бюиссон воротнички и рукавчики и смеялась.
-- Ты чему, Мариша?
-- Сердится! -- тихо сказала Мариша и указала на дверь глазами. -- Не так выгладили. С утра сегодня сердитая. Говорит, у нее один чулок в стирке пропал. Ну, может, и пропал. Все белье теперь проверяет; бегает от комода к шифоньерке и лопочет: "моя кальсон, моя фуфачка"...
Мариша прыснула от смеха и ушла.
До вечера Таня читала, а когда вечером все опять уселись по своим местам, на дворе лил проливной дождь, и от его непрерывно ровного шума по крыше было почему-то жутко и тоскливо,
-- А дождь-то! -- говорили за овальным столом.
-- Да, дождь.
-- Теперь кончен зимний путь!