Прожурчали воды, впитались в землю, поднялись туманами и рассеялись в голубых весенних небесах. Жарко грело солнышко, и зеленая травка, свернувшись трубочкой, продиралась на свет Божий и развертывалась.
Местами пообсохло, местами еще лежал укрывшийся от солнечных лучей снег.
Белое платье природы было скинуто, но зеленое еще не было готово, и земля торопилась, жадно вбирая в себя влагу, полная вдохновения и творчества. Теперь каждая минута была дорога для ее дела. He успела продраться травка, как в ней заблестели серебристые стебельки одуванчика, и уже несколько желтых цветиков поспешили раскрыть свои венчики.
Дрилька ходил и нюхал. Он был заинтересован. Его розовый нос с наслаждением втягивал новые запахи, и, сосредоточивая свое внимание, он забывал встать на все четыре лапы и долго стоял на трех, точно боялся промочить четвертую.
Любил Дрилька и спать на солнышке, и поохотиться за птицами, и помогать садовнику вскапывать клумбы, и сбегать с Ванькой-козявкой в амбар за овсом. В закроме были мыши, а в доме их уже почти совсем не стало, и, конечно, это было скучно и жаль. Таня тоже умела выдумывать хорошие забавы, но она стала что-то много сидеть с книгой и часто ходила куда-то, куда ни за что не хотела взять его с собой.
Таня ходила на нянину могилу и обдумывала, какой бы ей там развести цветничок. Ей хотелось очень пестрый и очень душистый, и чтобы крест весь завился зеленью.
Уходила она туда еще и от Бюиссон, которая теперь особенно надоедала ей, потому что мать была очень занята, а тетя Поля и тетя Надя уехали. Тетя Надя уехала курить и хлопотать в Петербург, a тетя Поля увезла все старые колоды карт в свой городишко, где у нее имелся свой дом, который приносил до 20-ти рублей в месяц доходу. Она надеялась, что ее Маша после своих экзаменов приедет к ней, и что тогда, хотя на время, ее сердце перестанет болеть за нее, и она отдохнет.
Бюиссон не уехала. Она жаловалась, что птицы вьют гнезда над ее окном и не дают ей спать. Она жаловалась на то, что Мариша теряет и рвет ее белье, и каждое утро вывешивала и выставляла на солнце все свои простыни, полотенца и подушки, чтобы дезинфицировать их. Вечером она восхищалась природой и отмечала все, что находила красивым. Чтобы не обижать ее, Таня ходила с ней иногда гулять.
-- Эти прогулки приносят вам очевидную пользу, -- говорила Бюиссон. -- Вы загорели и поправились. Но, моя милая Таня, когда обладаешь здоровьем, надо беречь его. Это первое правило. Вы слишком долго остаетесь на воздухе по вечерам. Этого я бы вам не советовала. И на этом кладбище, куда вы так часто ходите, могут быть испарения... Кто знает! Но взгляните мне на это облако! Взгляните, как красиво оно освещено. Я хотела бы, чтобы вы научились чувствовать красоту...
Но Таня чувствовала только жизнь. Как переболевшее деревцо, которое на целую зиму выдернули, а потом опять посадили в родную почву, она теперь набиралась силой, вытягивала из всего окружающего живительные соки. Вся природа -- это была она: ее жизнь ее красота, ее душа, ее жажда счастья. Это она просочилась капелькой в землю и выдралась оттуда травкой... Это она прилетела перелетной птичкой из чужой стороны, где едва не умерла от тоски по родине.