Вот на этом месте, где теперь буйно растет крапива, когда-то стоял деревянный дом. Я помню его уже ветхим, с покосившимся крыльцом, с подгнившим балконом, на котором опасно было ходить. Я помню особый запах и прохладу больших некрасивых комнат и гипсового амура с отбитым носом, который стоял в гостиной на высокой мраморной тумбе. Кругом балкона, в запущенном цветнике, цвели белые и желтые розы, а дальше, в темной липовой аллее, стояла деревянная кровать и постепенно разваливалась кирпичная печь для варки варенья.
Хозяйка дома приезжала сюда только летом. Это была старая дева лет 40, горбатая, некрасивая, с кривым ртом и всегда распущенными по плечам вьющимися, седеющими волосами. Она была очень богата, но очень скупа. И богатство, и скупость перешли ей по наследству. Кажется, она тоже была очень зла, потому что ее единственным и любимым развлечением было ссорить и дразнить людей, собирать сплетни и издеваться над теми, кто был у нее в зависимости или подчинении. Она привозила с собой двух или трех приживалок, из которых одна была такая же горбатая, уродливая и злая, как она. Развлекая свою ненаглядную "барышню-красавицу" приживалки сплетничали, наушничали, ссорились и даже дрались.
Случалось, что "барышня-красавица" получала письмо, в котором кто-то изъявлял горячее желание купить у нее участок земли, корову, или лошадь. Поэтому испрашивалось разрешение приехать к ней лично. Конечно, она знала в чем дело и злорадно оживлялась. Через несколько дней являлся "жених", в сопровождении какой-нибудь "родственницы" и по предварительному условию привозил свою фотографическую карточку. Таких карточек у богатой невесты был полный альбом и, проглядывая его, она хохотала и заставляла своих приближенных припоминать, как она обошлась с каждым из них. Некоторых она выгоняла очень скоро и очень грубо, других долго "водила за нос", наслаждаясь своей властью и их унижением. Имена она не помнила и не подписывала. Для этого она их слишком глубоко презирала.
-- У меня целый альбом сволочи, -- говорила она.
Вообще, она была далеко не лестного мнения о людях, и чувства любви или привязанности к ним были ей совсем незнакомы. Никогда не верила она и в чужую любовь или привязанность к ней. Она знала, что у нее много, очень много, почти невероятно много денег и что за них она получит все, что захочет, и это сознание вполне удовлетворяло ее.
Но она ошиблась. Ей тоже суждено было испытать иное чувство, кроме презрения, и как ни своеобразно и ни нелепо было это чувство, оно было единственным, которое благословило ее перед смертью.
"Барышня-красавица" влюбилась.
На ее счастье эта любовь была вполне безнадежной, но она не понимала этого, не допускала. Она действовала сперва с упорством, потом с отчаянием, и чем трудней была задача, тем желанней была цель. Ho какая была ее цель? Горбатая миллионерша, которая едва-едва проживала незначительную долю своих доходов, влюбилась в чужие миллионы и захотела присвоить их себе.
Так, по крайней мере, думали все.
Эти чужие миллионы принадлежали помещику соседнего уезда, старому холостяку, замечательному только тем, что он был заика и так берег свое здоровье и свою драгоценную жизнь, что никогда не расставался с ватным пальто и никуда не ездил иначе, как на рабочих клячах, хотя обладал собственным заводом рысаков. На "барышню-красавицу", как и на других "невест", он не обращал никакого внимания. В гостях он играл в карты, ел, пил и опять играл в карты. У себя он принимал только мужчин, а когда дамы сами напрашивались на приглашение, он из вежливости не отказывал им в удовольствии полюбоваться на его дворец, но обеспечив им самый гостеприимный и пышный прием, сам уезжал из дому и возвращался только тогда, когда его усадьба освобождалась от нашествия назойливых гостей. Самые энергичные маменьки уже перестали надеяться выдать за него замуж своих дочерей, утешая себя мыслью, что он стар и слишком некрасив и что его природный недостаток делает его смешным. Но только о нем мечтала "барышня-красавица", волоча свой длинный шлейф по пыльным комнатам своего старого деревянного дома, только о нем говорила она в кругу своих приживалок, только его призывала она в своих мечтах в тени старых, испорченных грачами, лип.