Ночью у ненаглядной "барышни-красавицы" хлынула горлом кровь.
-- От горба, -- шепотом объясняли приживалки.
-- Уж у горбатых всегда так. Известно.
* * *
На другое лето в запущенном цветнике опять цвели белые и желтые розы, а у ветхого деревянного дома совсем развалилось крыльцо и еще больше прогнил балкон. В комнатах от закрытых ставней было темно и всюду пахло сыростью и еще чем-то, чем всегда пахнет в нежилых непроветриваемых домах. Мебели, почему-то, осталось мало, но мраморная тумба стояла на своем месте, а на ней, вместо погибшего амура, пустая, пыльная четверть с какой-то густой темной бурдой на дне.
Никто уже не жил в этом доме, потому что хозяйка его умерла. Говорили, что она нарочно не сделала завещания, чтобы возбудить как можно больше ссор, тяжб, разочарования и злобы. Говорили также, что она еще не успела умереть, как на ее глазах уже начался грабеж. Кроме ее приживалок, около нее не было никого и вот они-то и позаботились о своих выгодах, не дожидаясь, чтобы их ненаглядная "барышня-красавица" перестала их видеть. Говорили, что в гробу она улыбалась кривой, насмешливой улыбкой. Это, конечно, зависело от того, что и при жизни все ее лицо и рот были слегка перекошены.
Теперь на месте старого деревянного дома буйно растет крапива. Давно уже нет и желтых, и белых роз, но дальше, в старых липовых аллеях, идет тот же шепот, слышится тот же летний знойный гул. И по-прежнему грачи каждую весну прилетают сюда вить свои гнезда и кричат о всех своих радостях, заботах и печалях.
Источник текста: Лидия Авилова. Сборник рассказов "Образ человеческий". 1914.